Конечно, с одной стороны, это в каком-то смысле бремя, с другой – естественное состояние настоящего художника. Если он никогда не колеблется, не подвергает сомнению свою правоту, то он, вероятно, на самом деле никакой и не художник вовсе. Неуверенность не признак слабости или незрелости. Каждый из нас обладает представлением о некоем идеале, эталоне в искусстве, эфемерном и, как правило, не достижимом для нас – чем больше мы стремимся к нему, тем быстрее он ускользает от нас, прячась за горизонтом нашего знания о нем. Чтобы не впадать в отчаяние, необходим противовес. И самый важный противовес для всех нас, безусловно, это бескорыстная любовь к музыке.

У меня было очень счастливое детство. Действительно, я рос в атмосфере любви и заботы в очень набожной семье. Я восхищался отцом – его умом – и старался соответствовать ему, хотя порой он предъявлял несколько завышенные требования ко мне в силу своей строгости: например, мне всегда необходимо было спрашивать себя, имеет ли то, что я делаю, «вечную ценность». В подростковом возрасте мне казалось это немного претенциозным, и все же нам, детям, это пошло на пользу. Каждое утро перед завтраком мы молились, читали фрагмент из Библии. Мне до сих пор очень помогает Священное Писание, и я бы назвал его величайшим произведением искусства в западной культуре.

Терпение и умение общаться с людьми, не строить из себя диктатора – вот, пожалуй, базовые компоненты. У меня самого были прекрасные примеры для подражания, однако никого из них я бы не назвал идеальным. Вильгельм Фуртвенглер, Артуро Тосканини, Бруно Вальтер – все они очень разные личности из сонма великих. Фуртвенглер просто волшебник в том, что касается интерпретаций, но репетиции с ним подчас превращались в настоящую пытку. У Тосканини был совершенно иной стиль работы, но, как и Фуртвенглер, итальянскому маэстро не хватало выдержки, терпения, более того, он позволял себе недопустимое поведение – говорил своим оркестрантам гадости, обидные вещи – и публично, и при разговоре тет-а-тет. Но музыканты знали, что таково свойство его характера, и через минуту они снова становились лучшими друзьями. Тосканини не выносил искажений своей музыкальной воли, любое отклонение от его замысла вызывало у него бурю негодования. По-человечески Бруно Вальтер, безусловно, был лучшим из них. Я безоговорочно восхищался им.

Три-четыре года назад я репетировал Восьмую симфонию Брукнера с Венским филармоническим оркестром и перед началом концерта забыл палочку в артистической. Только выйдя на сцену, я понял, что ее нет. Что делать? Сказать: «Извините, я сейчас отлучусь на минутку и тотчас же вернусь»? Глупая ситуация – оставлять оркестр сидеть в ожидании под недовольный шумок аудитории. Поэтому пришлось обойтись без палочки. И все прошло превосходно. Я чувствовал себя очень комфортно, и оркестр отлично играл. Палочка может быть полезна, когда имеешь дело с большим составом, особенно в опере – белое древко палочки хорошо видно в темноте оркестровой ямы. Но сегодня ее несколько пренебрежительно воспринимают как символ власти. Это меня не особо привлекает. Я привык дирижировать без палочки и не испытываю никакого дискомфорта.

Моя жена всегда сопровождала меня. Она любила музыку и посещала все концерты. Когда наши дети были маленькими, мы регулярно брали их с собой. Конечно, случались ситуации, когда жена оставалась дома. Тогда я каждый день отправлял ей открытки, и мы поддерживали связь по телефону. В Вальтрауд сочетались доверчивость, глубокая набожность и возвышенная романтичность. Для нас двоих это был идеальный союз.