Щи Годуновские… Мой авторский рецепт. Скоро на всех моих каналах Шеф Шаров.

Шаровский борщ на солонине и запеченных овощах.

Страсти генерального штаба.
В одном весьма благоустроенном уездном месте (назовём его — по старой, проверенной привычке — Глупов, да не обидится никто: обижаются ведь всегда те, кто уверен, что к нему-то это никак не относится) существовало учреждение, которое именовалось «Комиссия по благоустройству нравов». Учреждение было солидное: печати — круглы, подписи — витиеваты, лица — надуты, как будто каждому из них персонально доверили держать небо на подпорках.
Председатель Комиссии, человек не столько злой, сколько уверенный, что мир создан специально под его китель, начинал всякое заседание с одного и того же: требовал уважения к порядку и, не моргнув глазом, объяснял подчинённым, что смирение — вещь полезная, но исключительно для подчинённых. И тут же, как по нотам, в воздухе распускалась та самая «фарисейская закваска», от которой потом не отмыться ни мылом, ни протоколом.
Ибо гордость — не просто чванство на выданье, не одна лишь привычка оттопыривать губу. Это целое внутреннее государство, со своим «генеральным штабом», казармой для страстей и складом самооправданий. Святитель Игнатий (Брянчанинов) определяет её без дипломатических смягчений, будто снимает с человека мундир и показывает, что под ним:
«Гордость — страсть гордости: презрение ближнего, предпочтение себя всем, дерзость, омрачение, дебелость ума и сердца, пригвождение их к земному, хула, неверие, прелесть, лжеименный разум, непокорность Закону Божию и Церкви, последование своей плотской воле; чтение книг еретических, развратных и суетных, неповиновение властям, колкое насмешничество, оставление христоподражательного смирения и молчания, потеря простоты, потеря любви к Богу и ближнему, ложная философия, ересь, безбожие, невежество, смерть души».
Сказано — и будто протокол составлен на целый город, где каждый пункт можно поставить напротив какой-нибудь физиономии из Комиссии. Особенно же любопытен оборот про «омрачение» и «дебелость ума и сердца»: у нас в Глупове это считалось признаком зрелости. Чем толще ум — тем труднее ему сомневаться. Чем «пригвождённее к земному» сердце — тем спокойнее начальству: не улетит в какие-нибудь, прости Господи, «помышления духовные».
А между тем, гордость — штука не шумная; она умеет ходить на цыпочках и говорить благочестивым голосом. Её можно принять за «характер», за «принципиальность», за «чувство собственного достоинства» — и только потом обнаружить, что под этим достоинством, как под ковром, спрятана мерзость самопоклонения. Святитель Игнатий не оставляет нам лазейки для самообмана:
«Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они — утончённое, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство».
Вот почему наш Председатель так любил слова «служение» и «долг»: произносишь их — и кажется, будто кадишь не Богу, а собственной важности. Глуповские чиновники, впрочем, были людьми практическими: на всякое «покаяние» у них имелась инструкция, а на всякую «милость» — смета. Но гордость, как выясняется, не терпит ни покаяния, ни милости не потому, что они неудобны, а потому, что они разрушительны для её главного сооружения — иллюзии совершенства:
«Гордость есть смерть души в духовном отношении: душа, объятая гордостью, не способна ни к смирению, ни к покаянию, ни к милости, ни к какому-либо помышлению и чувству духовным, доставляющим живое познание Искупителя и усвоение Ему».
Это «смерть души» в Глупове называли иначе: «твёрдая жизненная позиция». Человек делался каменным — и гордился тем, что окаменел. А ведь святитель описывает итог горделивого устройства без всякого литературного украшательства, как врач — диагноз:
«Гордый чужд богопочитания, чужд страха Божия, уважения к Закону Божию и гражданскому, чужд уважения к ближнему, к его пользам, благосостоянию, к самой жизни, чужд самопознания, чужд добродетели, враг и злодей человекам и себе. Он способен ко всем беззакониям, как бы имеющий на совершение их какое-то особенное право. Гордый — это человек с окаменевшим сердцем и с умом демонским».

Ум демонский — это как раз тот ум, который умеет обосновать всё. В Глупове он особенно ценился: на нём держались и отчёты, и интриги, и тонкая наука «как быть правым при любых обстоятельствах». Отсюда — и особая любовь к осуждению: ведь осуждение делает другого ниже, а себя — выше, то есть обслуживает гордость напрямую, не требуя труда.
И вот тут преподобный Серафим Саровский будто подслушал глуповские разговоры на лавочках и вынес им приговор, простой и обидный:
«Отчего мы осуждаем братии своих? Оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, тому некогда замечать за другими. Осуждай себя — и перестанешь осуждать других».
Но в Глупове познавать себя считалось занятием подозрительным: ещё, чего доброго, обнаружишь в себе не начальника вселенной, а грешника. А это уже опасно — может пошатнуть служебную бодрость. Поэтому осуждали ближних с особым усердием и даже с оттенком благочестия: мол, «мы-то печёмся о нравственности». Святитель Игнатий показывает, чем это пахнет на самом деле:
«Ненависти к ближнему предшествует осуждение его, уничижение, злословие, презрение к нему, иначе — гордость».
Сначала — «уничижение», потом — «презрение», а там и ненависть, и всё это под видом заботы о порядке. Так в уездных местах строят духовную геенну на общественных началах.
Преподобный Паисий Святогорец называет гордость прямо военным термином — и это удивительно точно для всяких комиссий и штабов:
«Гордость — это генеральный штаб всех страстей. Поражая гордость, ты поражаешь все страсти, и в сердце приходят смирение и любовь».
Глуповские люди, конечно, тоже любили слово «штаб», но понимали его иначе: штаб — чтобы командовать, а не чтобы сдавать оружие. Между тем, Паисий показывает и технику, и физику этой страсти — будто объясняет, почему в душе перестаёт «проводить»:
«Гордый отделён от Бога, потому что гордость — плохой проводник, изолятор, не пропускающий Благодать Божию и отделяющий нас от Бога».
Какой же это портрет для нашего века проводов, изоляций и коротких замыканий! У гордого всё вроде бы соединено: связи, знакомства, должности, лайки, похвалы, печати… Но благодать не проходит: стоит изолятор. И чем толще слой самолюбования, тем надёжнее изоляция.
А когда изоляция становится полной, человек начинает жить в собственной фантазии о «достоинствах» — и уже не видит, что болен. Святитель Игнатий описывает это состояние как коллективную слепоту, из которой и рождается мысль: «Искупитель — лишнее»:
«Гордость и самомнение, исходатайствовав падение и погибель человечеству, не видят и не сознают падения в природе человеческой: они видят в ней одни достоинства, одни совершенства и изящества; самые недуги душевные, самые страсти почитают доблестями. Такой взгляд на человечество делает мысль об Искупителе совершенно излишней и чуждой».
Вот вам и глуповское «мы люди достойные»: страсти — «доблести», пороки — «характер», самолюбие — «самоуважение». И всё это торжествует до первого укола.
Святитель Николай Сербский (Велимирович) даёт образ, в котором глуповская надутность слышится буквально — шуршит, надувается, готовится лопнуть:
«Гордость — как надутый шар, который лопается от одного прикосновения иглы. От малейшего укола гордость превращается в отчаяние» (из книги «Ты нужен Богу. Слова и наставления»).
И правда: стоит кому-то не так посмотреть, не так поклониться, не так упомянуть — и гордый уже не гордый, а униженный, оскорблённый, «в отчаянии». Это и есть хрупкость «величия», построенного на воздухе.
Но ещё страшнее то, что гордость выдувает из человека смысл, как сквозняк — тепло. Святитель говорит об этом как о духовной пустоте:
«Ничто не делает нас перед людьми такими пустыми и перед Богом столь недостойными, как гордость. … Гордость — это широкое окно, через которое быстро выветриваются все наши заслуги и все добрые дела» (проповедь «О гордости»).
В Глупове окна любили — большие, парадные. Только вот через эти окна выветривалось именно главное: любовь, простота, милость. Оставались заслуги — но уже без жизни, без благодати: одни вывески.

Преподобный Ефрем Сирин ставит рядом две силы — смирение и гордость — и показывает, что одна поднимает даже падшего, а другая валит даже стоящего:
«Смирение и грешников возводит к совершенству, а гордость и совершенных доводит до порока».
И ещё — словно вынимает из гордости «источник» всей грязи:
«Гордость — кладезь, из которого течёт всё худое».
Если гордость — кладезь, то глуповская Комиссия по благоустройству нравов была прямо-таки водокачкой: качали худое круглосуточно и распределяли по домам под видом «общественной пользы».
Паисий Святогорец, впрочем, предупреждает и о более тонком — о скрытой гордости, которая умеет прятаться под скромностью, под «неприметностью», под «я ничего…»:
«Скрытая гордость очень коварна и потому с трудом поддаётся исцелению. Чтобы от неё избавиться, нужно возгнушаться собой. Также, если ты даёшь другим право делать тебе замечания, то этим тоже себе помогаешь, потому что скрытая гордость выходит наружу, становится явной, а затем постепенно исчезает».
Это особенно невыносимо для глуповского человека: дать право делать замечания! Да ведь он тогда перестанет быть центром мира! А между тем, вся духовная жизнь начинается именно там, где человек перестаёт быть собственной святыней.
И вот тут полезно вспомнить ещё одну мысль Ефрема Сирина — беспощадную к самодовольству:
«Кто любит гордыню, тот ненавидит Бога».
Слова тяжёлые — и потому уездным людям неприятные: у них «Бог в душе», а гордыня — «ну, характер такой». Но духовная арифметика не знает обходных путей: либо поклонение Богу, либо поклонение себе.
Что же делать, если город, учреждение и сердце устроены по глуповскому образцу? Святитель Игнатий предлагает лекарство, которое для нашей показной добродетели — как горчица на воспалённый глаз: делать добро не на публику, не ради аплодисментов, не ради «репутации», а ради Бога — и скрывать это:
«Чтоб отвратить от себя страшный яд, сообщаемый фарисейской закваской, будем, по завещанию Евангелия (см. Мф. 6), стараться об исполнении Божиих заповедей единственно для Бога, скрывая со всей тщательностью это исполнение от тлетворных взоров человеческих».
А святитель Николай Сербский добавляет ещё одну практику — почти бытовую, но в ней есть духовная сталь: забывать о собственных заслугах так, будто их и не было (потому что гордость питается именно памятью о них, как мышь — зерном):
«Как можно скорее предавай забвению свои заслуги и труды. Стыдно тебе, если пчела и муравей превзойдут тебя в этом. Плод гордости за свои заслуги — злоба, ссоры и вражда между людьми, а за ними — неизбежное чувство ненужности и отчаяние» (из наставлений).
И тогда — возможно — уездный человек впервые перестанет надуваться и впервые вдохнёт. Потому что, как говорит Паисий, гордость «потребляет весь духовный кислород, предназначенный душе»:
«Гордость — самая страшная духовная болезнь. Она как пиявка, если пиявка присосётся, то начинает пить кровь. Так и гордость высасывает у человека всю кровь. Вызывает духовное удушье, потому что гордость потребляет весь духовный кислород, предназначенный душе».
В Глупове, конечно, на такие слова ответили бы постановлением: «Кислород распределять согласно штатному расписанию». Но душа не живёт по расписанию. Она либо смиряется — и оживает, либо гордится — и умирает, иногда даже с фанфарами.
И потому вся глуповская история, вся эта комедия чинопочитания и самообожания, сводится к древнему, как мир, предупреждению, которое не нуждается в комиссийных резолюциях:
«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Притч. 16:18, цитируется в проповеди «О гордости»).
А если кому-то кажется, что это сказано «вообще», «в абстракции», «не про нас», — значит, игла уже рядом. И шар уже готов.

Японскую рекламу вам в ленту🔥🔥🔥😜😜😜

Скоро на моем канале полное видео с приготовлением легендарного рулета из СССРа