Скифы.
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, —
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас —
Монголов и Европы!
Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона и Мессины!
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Вот — срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет — не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!..
Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Мы помним все — парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...
Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?
Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!
А если нет, — нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века — вас будет проклинать
Больное, позднее потомство!
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!
Но сами мы — отныне — вам — не щит,
Отныне в бой не вступим сами!
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами!
Не сдвинемся, когда свирепый Гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..
В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!
30 января 1918. А.Блок
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, —
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас —
Монголов и Европы!
Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона и Мессины!
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Вот — срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет — не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!..
Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Мы помним все — парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...
Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?
Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!
А если нет, — нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века — вас будет проклинать
Больное, позднее потомство!
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!
Но сами мы — отныне — вам — не щит,
Отныне в бой не вступим сами!
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами!
Не сдвинемся, когда свирепый Гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..
В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!
30 января 1918. А.Блок
👏17❤8🔥4❤🔥3🥰1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Щи Годуновские… Мой авторский рецепт. Скоро на всех моих каналах Шеф Шаров.
🔥32❤6👏5
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Шаровский борщ на солонине и запеченных овощах.
🔥28❤8👏5
А на груди его блестела медаль за….. усердные труды на благо Святой Церкви🥇❤️😇
❤23👏16🙏11
Страсти генерального штаба.
В одном весьма благоустроенном уездном месте (назовём его — по старой, проверенной привычке — Глупов, да не обидится никто: обижаются ведь всегда те, кто уверен, что к нему-то это никак не относится) существовало учреждение, которое именовалось «Комиссия по благоустройству нравов». Учреждение было солидное: печати — круглы, подписи — витиеваты, лица — надуты, как будто каждому из них персонально доверили держать небо на подпорках.
Председатель Комиссии, человек не столько злой, сколько уверенный, что мир создан специально под его китель, начинал всякое заседание с одного и того же: требовал уважения к порядку и, не моргнув глазом, объяснял подчинённым, что смирение — вещь полезная, но исключительно для подчинённых. И тут же, как по нотам, в воздухе распускалась та самая «фарисейская закваска», от которой потом не отмыться ни мылом, ни протоколом.
Ибо гордость — не просто чванство на выданье, не одна лишь привычка оттопыривать губу. Это целое внутреннее государство, со своим «генеральным штабом», казармой для страстей и складом самооправданий. Святитель Игнатий (Брянчанинов) определяет её без дипломатических смягчений, будто снимает с человека мундир и показывает, что под ним:
«Гордость — страсть гордости: презрение ближнего, предпочтение себя всем, дерзость, омрачение, дебелость ума и сердца, пригвождение их к земному, хула, неверие, прелесть, лжеименный разум, непокорность Закону Божию и Церкви, последование своей плотской воле; чтение книг еретических, развратных и суетных, неповиновение властям, колкое насмешничество, оставление христоподражательного смирения и молчания, потеря простоты, потеря любви к Богу и ближнему, ложная философия, ересь, безбожие, невежество, смерть души».
Сказано — и будто протокол составлен на целый город, где каждый пункт можно поставить напротив какой-нибудь физиономии из Комиссии. Особенно же любопытен оборот про «омрачение» и «дебелость ума и сердца»: у нас в Глупове это считалось признаком зрелости. Чем толще ум — тем труднее ему сомневаться. Чем «пригвождённее к земному» сердце — тем спокойнее начальству: не улетит в какие-нибудь, прости Господи, «помышления духовные».
А между тем, гордость — штука не шумная; она умеет ходить на цыпочках и говорить благочестивым голосом. Её можно принять за «характер», за «принципиальность», за «чувство собственного достоинства» — и только потом обнаружить, что под этим достоинством, как под ковром, спрятана мерзость самопоклонения. Святитель Игнатий не оставляет нам лазейки для самообмана:
«Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они — утончённое, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство».
Вот почему наш Председатель так любил слова «служение» и «долг»: произносишь их — и кажется, будто кадишь не Богу, а собственной важности. Глуповские чиновники, впрочем, были людьми практическими: на всякое «покаяние» у них имелась инструкция, а на всякую «милость» — смета. Но гордость, как выясняется, не терпит ни покаяния, ни милости не потому, что они неудобны, а потому, что они разрушительны для её главного сооружения — иллюзии совершенства:
«Гордость есть смерть души в духовном отношении: душа, объятая гордостью, не способна ни к смирению, ни к покаянию, ни к милости, ни к какому-либо помышлению и чувству духовным, доставляющим живое познание Искупителя и усвоение Ему».
Это «смерть души» в Глупове называли иначе: «твёрдая жизненная позиция». Человек делался каменным — и гордился тем, что окаменел. А ведь святитель описывает итог горделивого устройства без всякого литературного украшательства, как врач — диагноз:
«Гордый чужд богопочитания, чужд страха Божия, уважения к Закону Божию и гражданскому, чужд уважения к ближнему, к его пользам, благосостоянию, к самой жизни, чужд самопознания, чужд добродетели, враг и злодей человекам и себе. Он способен ко всем беззакониям, как бы имеющий на совершение их какое-то особенное право. Гордый — это человек с окаменевшим сердцем и с умом демонским».
В одном весьма благоустроенном уездном месте (назовём его — по старой, проверенной привычке — Глупов, да не обидится никто: обижаются ведь всегда те, кто уверен, что к нему-то это никак не относится) существовало учреждение, которое именовалось «Комиссия по благоустройству нравов». Учреждение было солидное: печати — круглы, подписи — витиеваты, лица — надуты, как будто каждому из них персонально доверили держать небо на подпорках.
Председатель Комиссии, человек не столько злой, сколько уверенный, что мир создан специально под его китель, начинал всякое заседание с одного и того же: требовал уважения к порядку и, не моргнув глазом, объяснял подчинённым, что смирение — вещь полезная, но исключительно для подчинённых. И тут же, как по нотам, в воздухе распускалась та самая «фарисейская закваска», от которой потом не отмыться ни мылом, ни протоколом.
Ибо гордость — не просто чванство на выданье, не одна лишь привычка оттопыривать губу. Это целое внутреннее государство, со своим «генеральным штабом», казармой для страстей и складом самооправданий. Святитель Игнатий (Брянчанинов) определяет её без дипломатических смягчений, будто снимает с человека мундир и показывает, что под ним:
«Гордость — страсть гордости: презрение ближнего, предпочтение себя всем, дерзость, омрачение, дебелость ума и сердца, пригвождение их к земному, хула, неверие, прелесть, лжеименный разум, непокорность Закону Божию и Церкви, последование своей плотской воле; чтение книг еретических, развратных и суетных, неповиновение властям, колкое насмешничество, оставление христоподражательного смирения и молчания, потеря простоты, потеря любви к Богу и ближнему, ложная философия, ересь, безбожие, невежество, смерть души».
Сказано — и будто протокол составлен на целый город, где каждый пункт можно поставить напротив какой-нибудь физиономии из Комиссии. Особенно же любопытен оборот про «омрачение» и «дебелость ума и сердца»: у нас в Глупове это считалось признаком зрелости. Чем толще ум — тем труднее ему сомневаться. Чем «пригвождённее к земному» сердце — тем спокойнее начальству: не улетит в какие-нибудь, прости Господи, «помышления духовные».
А между тем, гордость — штука не шумная; она умеет ходить на цыпочках и говорить благочестивым голосом. Её можно принять за «характер», за «принципиальность», за «чувство собственного достоинства» — и только потом обнаружить, что под этим достоинством, как под ковром, спрятана мерзость самопоклонения. Святитель Игнатий не оставляет нам лазейки для самообмана:
«Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они — утончённое, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство».
Вот почему наш Председатель так любил слова «служение» и «долг»: произносишь их — и кажется, будто кадишь не Богу, а собственной важности. Глуповские чиновники, впрочем, были людьми практическими: на всякое «покаяние» у них имелась инструкция, а на всякую «милость» — смета. Но гордость, как выясняется, не терпит ни покаяния, ни милости не потому, что они неудобны, а потому, что они разрушительны для её главного сооружения — иллюзии совершенства:
«Гордость есть смерть души в духовном отношении: душа, объятая гордостью, не способна ни к смирению, ни к покаянию, ни к милости, ни к какому-либо помышлению и чувству духовным, доставляющим живое познание Искупителя и усвоение Ему».
Это «смерть души» в Глупове называли иначе: «твёрдая жизненная позиция». Человек делался каменным — и гордился тем, что окаменел. А ведь святитель описывает итог горделивого устройства без всякого литературного украшательства, как врач — диагноз:
«Гордый чужд богопочитания, чужд страха Божия, уважения к Закону Божию и гражданскому, чужд уважения к ближнему, к его пользам, благосостоянию, к самой жизни, чужд самопознания, чужд добродетели, враг и злодей человекам и себе. Он способен ко всем беззакониям, как бы имеющий на совершение их какое-то особенное право. Гордый — это человек с окаменевшим сердцем и с умом демонским».
❤5