Мировой рынок алюминия переживает один из наиболее острых дефицитных эпизодов за последние полтора десятилетия. По состоянию на апрель 2026 года, котировки металла достигли $3 640 за тонну — уровня, не наблюдавшегося с февраля–апреля 2022 года, когда на фоне начала военных действий на Украине цены кратковременно поднимались до $4 073 за тонну.

Принципиальное отличие нынешней ситуации от предыдущих ценовых пиков состоит в характере движущих сил: если в 2022 году речь шла о разовом геополитическом шоке, то сейчас рынок находится под воздействием целого комплекса взаимно усиливающих структурных и ситуативных факторов, большинство из которых носит долгосрочный характер.

Долгосрочные структурные прогнозы лишь подтверждают нарастание дефицита. Аналитики Boston Consulting Group ещё в 2024 году предупреждали о возможном дефиците алюминия в 16 млн тонн к 2030 году — как результате заметного роста потребления при ограниченном приросте предложения.

Проблема заключается в том, что наращивание мощностей первичного производства алюминия требует инвестиционного цикла в 5–7 лет. Новые проекты в Индонезии, Индии и Африке заложены, однако их ввод в эксплуатацию ожидается не ранее 2028–2030 годов. Текущий дефицит, таким образом, не может быть устранён за счёт расширения предложения в краткосрочной перспективе. По мировым оценкам, потребление алюминия в 2030 году достигнет 122 млн тонн, и даже при оптимистичных сценариях развития новых производственных площадок этот спрос будет непросто удовлетворить.

Персидский залив стал «точкой уязвимости» глобальной алюминиевой цепочки. На регион приходится 8–10% мирового производства, но практически 100% его экспортируется через Ормузский пролив. Повреждение заводов Alba, EGA и Qatalum, а также логистические ограничения пролива создают дефицит в 1,9–4 млн тонн — цифра, сопоставимая с годовым потреблением таких крупных стран, как Германия или Япония. Географическая концентрация экспортной инфраструктуры оказалась критической уязвимостью, которая не была в полной мере учтена в предыдущих сценариях планирования цепочек поставок.

Структурный дефицит был заложен задолго до начала войны — кризис лишь ускорил и обострил уже существующий дисбаланс. Китайский производственный потолок в 45 млн тонн де-факто ограничивает рост предложения на стороне крупнейшего производителя мира. Мировое производство в 2025 году росло наименьшими темпами за 5 лет. Биржевые запасы в западных странах в 12–15 раз ниже уровней 2009–2012 годов.

Спрос на алюминий приобретает качественно новые «незакрываемые» драйверы. Технологическая революция в области ИИ, означающая масштабное строительство дата-центров в США, формирует устойчивый долгосрочный спрос.

Электромобилизация транспорта увеличивает удельное потребление алюминия на автомобиль. Новая волна наращивания военных расходов — в США, затем на Ближнем Востоке, в Европе и Азии — добавляет дополнительный компонент спроса, нечувствительный к ценовым колебаниям. Эти три тренда взаимно усиливают друг друга и носят принципиально нецикличный характер.

Ни один из альтернативных источников не способен в полной мере компенсировать выпадающее предложение. Китай упёрся в экологически установленный потолок производства. Россия ограничена высокой себестоимостью, санкционным давлением и необходимостью реструктуризации логистики. Индонезия нарабатывает мощности, но в краткосрочной перспективе не готова компенсировать дефицит. Новые проекты в Африке и Южной Америке находятся на ранних стадиях инвестиционного цикла. Это означает, что дефицит 2026 года, по большинству оценок, сохранится как минимум в течение 18 месяцев.

Комплекс регуляторных мер создаёт долгосрочное инфляционное давление на цены. Американские импортные пошлины, европейский CBAM и санкционный режим в отношении российского алюминия формируют множественную регуляторную надбавку к мировым ценам. Эти меры структурно перераспределяют потоки металла, но не устраняют дефицит — а фрагментация глобального рынка алюминия лишь снижает эффективность.