Цицерону, кстати, раз уж я к нему вернулась в последнее время, часто приписывают эту цитату:

«Времена нынче плохие. Дети больше не слушаются своих родителей, и каждый пишет книгу».

Сразу спойлер: нигде у Цицерона такую цитату найти пока не удалось. Но приписывать эту цитату Цицерону - это еще не так страшно, как утверждать, что она была выбита на ассирийской глиняной табличке 2800 года до н.э., как смело выдал в своей статье уважаемый Smithsonian Magazine. Страшно думать, в чем еще их редакция забила на фактчекинг.

На самом деле, кому принадлежит авторство этой цитаты, мы так и не знаем. Самое раннее упоминание, которое на данный момент удалось найти исследователям цитат - одна из заметок в августовском выпуске журнала для велосипедистов (внезапно) «Bassett’s Scrap Book» за 1908 год.:

Для людей «старых добрых времен» их эпоха казалась такой же плохой, какой нынешнее время кажется современному человеку. Об этом свидетельствует перевод надписи на табличке, хранящейся в Императорском музее в Константинополе (Турция):
Нарам-Син, 5000 г. до н. э.

Мы живем в дурные времена; мир состарился и стал порочным. В политике царит коррупция. Дети больше не проявляют уважения к старшим. Каждому хочется выделиться — и написать книгу.

Во-первых, ничего себе были интеллектуальные тексты в журнале для велосипедистов.
Во-вторых, Императорский музей - это сегодня Археологический музей Стамбула.

В мае 1913 года видный ученый, профессор философии Университета штата Айова Джордж Томас Уайт Патрик опубликовал в журнале «Popular Science Monthly» статью под названием «Новый оптимизм», в которой упомянул, что тоже видел камень с такой надписью. Вроде как в 1911 году Патрик посещал Стамбул, тогда еще Константинополь, и в некотором музее увидел надпись на древнем камне, сделанную царем Нарам-Сином от 3800 г. до н. э., которая гласила:

Настали дурные времена,
мир стал дряхлым и порочным.
Политика погрязла в коррупции.
Дети больше не проявляют уважения к своим родителям.

Удивительным образом мысль про книги отсюда пропала, а табличка превратилась в камень. Но что еще более удивительно, так это то, что ни в 5000, ни в 3800 году до н.э. Нарам-Син Аккадский такого сказать не мог, потому что правил в XXIII веке до н. э. Но может, конечно, Патрик и редактор журнала для велосипедистов просто так внимательно запоминали цитату, что места в памяти для точной даты изречения уже не хватило.

Следующие 90 лет появлялись различные вариации того, на какой же все-таки табличке или папирусе и где совершенно точно и вот этими вот глазами видели эту надпись (была даже версия, что это изречение египетского жреца), пока она наконец не всплыла в 2001 году как цитата Цицерона в статье Боба Льюиса в журнале InfoWorld, в рубрике «Руководство по выживанию для ИТ-специалистов», расширив горизонты возможных интерпретаций.

Надо ли говорить, что по сей день никакой музей не подтвердил, что у него в коллекции хранится табличка, камень, папирус или иной носитель с хоть какой-то версией этой цитаты, но все продолжают бодро цитировать, что это точно, кому что по сердцу ближе, Цицерон или Древняя Месопотамия.

Мне лично кажется, было все так. Редактор журнала для велосипедистов в 1908 году в кои-то веки красиво завернул мысль для статьи, порадовался, но потом понял, что как исключительно его собственная мысль она будет выглядеть для читателей неубедительно, поэтому, как и все мы (но не буквально мы с вами, конечно, мы не такие, а вот те, плохие люди) в момент слабости решил схитрить, приписал эту цитату реальному историческому персонажу и поместил в реальный музей в максимально далекий исторический период в надежде, что интернет никогда не изобретут и никто никогда не проверит, а есть ли в Императорском музее табличка с такими словами: каждый камень что ли переворачивать? А дальше всем так понравилась цитата, что они решили выдавать желаемое за действительное и соскакивать первым было уже неловко.

Так что если табличку мы никогда не найдем, мое профессиональное почтение редактору за креативный подход. А дети и правда охренели, с этим во все времена можно согласиться.

Бывает такое, открываешь книгу, а там статья, которую должен был написать ты, но тебя уже опередили. Именно так у меня получилось со сборником Soviet Myth in Post-Soviet Russia, где обнаружился текст Алексея Семененко Inside Lapenko: Alternative Soviet Mythologies, посвященный сериалу «Внутри Лапенко» и тому, как через него конструируется образ советского прошлого.

Правда, довольно любопытно устроен сам текст, поскольку значительная его часть посвящена попытке объяснить иностранному читателю, кто такие Инженер, Журналист или Роза Робот и почему все происходящее на экране должно быть смешным. На мой взгляд, задача заранее обречена на неудачу. Гораздо интереснее исследовательская часть статьи, где Семененко рассматривает вселенную Лапенко как особый способ конструирования исторического времени. Антон Лапенко родился в 1986 году, а Алексей Смирнов в 1983-м, поэтому их представления о позднем СССР складывались преимущественно из детских впечатлений.

Для описания этого эффекта Семененко использует понятие ухронического хронотопа. Ухрония предполагает существование воображаемого исторического времени, в котором привычная хронология перестает действовать. В мире Лапенко позднесоветский научно-исследовательский институт спокойно сосуществует с криминальными группировками из фильмов 1990-х, телевизионными экстрасенсами и культурными образами следующих десятилетий. Получается своеобразная альтернативная история, где СССР никогда окончательно не закончился, а девяностые наступили внутри него.

Одновременно девяностые получают неожиданную реабилитацию, поскольку именно оттуда сериал заимствует значительную часть своей энергии. Криминальный кинематограф и музыкальный андеграунд становятся материалом для творческой игры, а сама эпоха предстает пространством непредсказуемости, в котором возможны самые невероятные события. Семененко видит здесь альтернативу привычному рассказу о девяностых исключительно как о времени хаоса и распада.

Для объяснения подобного отношения к прошлому автор обращается к концепции Сергея Ушакина о ностальгии из вторых рук. Человек может испытывать эмоциональную привязанность к эпохе, которую практически не застал, поскольку знакомится с ней через оставшиеся предметы и чужие воспоминания. Старый дисковый телефон или советская мебель начинают восприниматься как свидетельства особого мира, причем историческая достоверность оказывается менее существенной, чем возможность узнавания.

Особенно показателен в этом отношении четвертый сезон, вышедший в конце 2023 года. Действие переносится в 1966 год, когда герои оказываются детьми в пионерском лагере. Семененко обращает внимание, что вместе с изменением времени исчезает значительная часть художественных приемов первых сезонов. Псевдодокументальная манера и эстетика запустения уступают место традиционной комедийной стилизации под советское детское кино. По мнению автора, сериал тем самым сближается с обычной ностальгической продукцией, от которой первоначально довольно сильно отличался.

Мне же кажется, что главный исследовательский потенциал этого сюжета связан с вопросом о том, как люди, не имевшие полноценного взрослого опыта жизни в СССР, создают собственное советское прошлое. Причем особенно интересно, что это прошлое складывается из культурных воспоминаний, первоначально принадлежавших разным поколениям, но благодаря интернету объединенных в единое пространство узнавания.

И здесь я бы пошел несколько дальше Семененко, поскольку «Внутри Лапенко» интересно изучать не столько как законченный сериал с определенной авторской концепцией, сколько как материал для цифрового фольклора. Отдельные персонажи и эпизоды продолжают существовать вне первоначального сюжета, превращаясь в мемы и самостоятельные культурные образы. Историческое время в такой ситуации окончательно теряет устойчивые границы, а советское прошлое превращается в своеобразный конструктор, из которого новые поколения собирают собственные версии истории.