Грозный. Январь 1995 года.
У штаба Рохлина – БМП. Одной задней дверцы нет. Оторвана. Рядом полковник. Небольшого роста. Небритый. Глядит исподлобья. Голос хриплый.
– Я полковник Скопенко. Зам комкора. Вы что тут в тылу жмётесь? Ну-ка, давайте в машину!
Ничего себе в тылу. А куда ж мы поедем, если здесь все в крови и постоянно стреляют! Я заглядываю в десантный отсек. Мама! И там кровь. Целая лужа. И ещё какие-то фрагменты внутренностей на дне. Как будто, извините, свинью разделали. Я-то понимаю, кровь человеческая. Сюда раненых в этом отсеке везли, а теперь, обратно, с оказией нас захватить решили.
Полковник командует:
– Вперёд на Больничный комплекс! Там наша передовая! Кряхтя, залезаем, стараясь не хлюпать ботинками в этой страшной луже. Рывок! Нос машины задирается, как у глиссера на волнах. Мы со своим скарбом сползаем к корме. БМП набирает скорость, как на соревнованиях. Пять минут – все! Резко выдохнув, выскакиваю наружу. Чуть не сказал «на свежий воздух». В нос бьёт резкая пороховая вонь. Кругом жуткий грохот. Скопенко хрипит:
– Не стоять! Бегом, тут снайпер бьёт, сука!
Полковник начинает экскурсию:
– Это республиканский больничный комплекс. Мы вошли сюда в новогоднюю ночь и удерживали его, как могли. Не удалось. Сейчас они обстреливают нас и пытаются прорваться через наши позиции на танках, вон оттуда, из-за Сунжи, из Бароновки, в сторону дворца, на помощь своим. Линия фронта метрах в трёхстах отсюда. Вон там Дворец. И в нем чеченцы. Наша задача – удержать этот больничный комплекс.

«После гибели сына, Володи, Артём был назначен комбатом «Спарты», воевал. А потом в жизни Колымы началась совсем другая история. Встретились мы тепло, я уже знал, что Артём не «оброс пухом», не превратился в великого начальника, остался прямым и совершенно доступным человеком. Говорили мы долго.
— Артём, ты вообще был готов к метаморфозам своей судьбы: бизнесмен, боец с автоматом, начальник штаба, командир, политик в ДНР, российский политик.
— Если б мне это сказали в двенадцатом или четырнадцатом году, я б не поверил, только улыбнулся бы, если честно. Но в нашей жизни никогда нельзя быть готовым к чему-то и ожидать чего-то. Я всегда говорю, что Россия — это страна возможностей, в России при определённомусердии, при желании, при труде много чего можно достигнуть.
— А с чего начиналось? Как ты весной 2014 года поверил во всю эту историю, которая началась в твоём родном городе Славянске? Ведь миссия Стрелкова, рейд в город его вооружённой группы, это была военная авантюра.
— Ну нет, это была не авантюра, мы ждали перемен, которые должны были произойти. Мы на работе в коллективе очень переживали за ситуацию, когда в конце 2013 года начались волнения в Киеве, даже несколько раз порывались поехать, отвезти какую-нибудь гуманитарку, тёплыевещи парням из «Беркута», но как-то не попадали в конвой, то есть с ребятами, которые ездили на Майдан из Славянска. Но следили за событиями в Киеве тщательно. Но если честно, я тогда не думал, что будет длительная и тяжёлаявойна с такими жертвами. Да и потом, у нас в Славянске ходила такая информация, что если гражданские начнут погибать, то зайдут миротворческие силы, и все это остановится.
— Но в Славянск пришла группа Стрелкова, и ты сразу взял в руки оружие?
— Сначала мы помогали, строили баррикады, и Володя начал дежурить на тех баррикадах и почти сразу познакомился с Моторолой. У нас в семье было два пикапа, один мы переоборудовали в боевую машину, станину приладили для пулемёта, на ней гоняли. И вот в один прекрасный момент Володя пришёл ко мне и говорит: «Пап, я пойду на войну», я пытался его отговорить, «Володь, ну это ж не игра «Контр-страйк», где там взял и остановился». Но его уже было не переубедить, и мы пошли вместе».