Каждый раз, когда я ездил в Самарканд, бабушка готовила плов с ароматом заботы, нарезала тонкими ломтиками либо квадратиками редиску, клала на стол тарелку с чаккой и свежеиспеченный слоенный фатир (лепешка). Комнаты в нашем доме пахли приятной стариной деревянных полов, окон и дверей, а болохона (так мы называли айван) казался настолько большим, что, будучи детьми мы играли там в футбол. Временами я наблюдал, как бабушка вышивала бисер, сидя в болохона. Айван украшали пару таджикских сюзане и то ли две, то ли три встроенных в кирпичную стену шкафчика с изысканными резными дверями. Самарканд, надеюсь, навсегда в моей памяти останется городом, в котором нет света, воды и газа, но где царит любовь, забота и уважение к людям.

Когда ты живешь на перекрёстке двух культурных идентичностей: узбекской и таджикской, ты её не замечаешь. Но стоит посмотреть на нее со стороны, или даже увидеть ту же самую культуру только в другой стране, как эпизоды из твоей жизни начинают оживать перед твоими глазами. Примерно такое впечатление оставил на меня визит в столицу Таджикистана — Душанбе и знакомство с народом этой страны.

«Ээээ, иди отсюда. Дома у себя будешь фотографировать», — первые слова незнакомца, которые я услышал в родном Ташкенте после возвращения из Душанбе, когда фотографировал один из переулков снежной столицы. Более теплых слов в холодную погоду у человека видно не нашлось. В тот же день, когда меня «тепло» встретили, другой незнакомый мне человек завел разговор полной злости к русским. Причем шла не о релокантах, а об узбекистанцах, представителей русской нации. Естественно, ему не понравились мои замечания. Печально, но я все чаще замечаю, как мы, жители Ташкента, становимся все более нетерпеливыми друг другу. Хамство, ненависть и оскорбление превращаются в общественную валюту.

Это ярко выпячивает на фоне жителей Таджикистана. Гуляя по улицам Душанбе, я не замечал не себе косые взгляды или ехидные замечания. В скромных местных кафешках, где обедают все люди, мне никто не сделал упрек [что я узбек], причем я разговаривал на самаркандском таджикском или узбекском. Люди останавливали меня и спрашивали дорогу словно я местный, а в ответ я им говорил: «Ман намедонам, ака», необдуманно добавляя слово «узур», тем самым, выдавая в себе узбекистанца.

В Душанбе тепло исходит не только от людей, но и от города, в котором я видел Самарканд своего детства: в детях, играющих в лянг; в резных колоннах; в свисающих высушенных тыквах; в зеленном проспекте Рудаки, которые напоминает красивейший Бульвар Самарканда (хотя в Душанбе также остро стоит проблема с вырубкой деревьев); в невестах в традиционных таджикских платьях и тапочках (в момент визита было тепло); в аромате фатира и горелок; в таджикских сюзане; в советских зданиях твердо занимающих свое место рядом со зданиями пост-независимости (хотя люди говорили, что советские здания тоже сносят); в людях и их чувстве достоинства другим людям.

Возможно, это идеализированное и романтизированное представление Душанбе, также, как и Самарканда, но я предпочту именно его, потому что хамства и грубости у меня в жизни хватает предостаточно.

Мне хотелось бы, чтобы, развиваясь вперед, мы, узбекистанцы, не теряли своей теплоты. Таким, каким меня одарили в Душанбе. Тут естественно можно сказать, что в Узбекистане жить стало тяжелее. Не отрицаю, но в Душанбе не легче. Есть ли место, где жить легко и просто? Вопрос в другом: Хотим ли мы сохранить в себе чувства достоинства и благородства к себе и окружающим?

@andanotherday

«У вас найдется 100 сум монеткой? Я бы вам сдачу не мелочью вернула», — сказала дружелюбным тоном кондуктор автобуса №110.

Она вскочила с задних дверей и любезно попросила пассажиров подготовить за проезд. В её руках — большой бубликовый магнит, за который ребром зацепились серебряные монетки, рулетка с билетами и пачка потертых 1 000-сумников.

«Вот, пожалуйста, получите билет», — прозвучал её голос словно из советского фильма.

— Так, ваш проезд? — спросила она у соседа.

— Вы на редкость добрый кондуктор, — сказал он ей в ответ, протягивая 1 400 сумов. — Спасибо вам за хорошее слово. А то встречаю фыркающих в последнее время.

— Вы это намерено? С упрёком в мой адрес? — оставалось ей ответить. Она не понимала, то ли ей улыбнуться, то ли оскалиться.

@andanotherday

На мой взгляд этот эпизод про внешную политику Узбекистана получится по-особенному интересным и аналитическим.

За «спорными вопросами» Юры и Темура можно наблюдать бесконечно.

Смотрите полный эпизод тут: https://www.youtube.com/watch?v=Pmimm5T5J8c

Подписывайтесь на Telegram канал нашего подкаста: @spornievoprosi

@andanotherday

В каком образе предстал раковый корпус в повести Александра Солженицына

В 1954 году Александр Солженицын проходил лечение в онкологической больнице в Ташкенте, который предположительно располагался на территории бывшего старого ТашМИ. Пережитый опыт писатель отразил в своей повести «Раковый корпус».

Автор не дает конкретного месторасположения ракового корпуса. Однако в произведении делается намек, что это было единственное медицинское учреждение в республике, где лечили от рака.

В целом, раковый корпус предстает как темное, старое и холодное на облик место. В нем одни люди приходили по стопам смерти, вторые встречали её в больнице, а третьи находили надежду. Пол крыльца был цементный, причем «истёртый ногами», ручки дверей тусклые, вестибюль облезлый. Стены цвета грязи, но некогда были оливковыми.

Корпус предположительно был оборудован на 60 человек. В палатах, где скрипели полы, лежали по шесть человек. Койки были железными со скрипящей сеткой и «скудным матрасом». В здании также располагалась операционная. По всей видимости мест не хватало, так как Солженицын нередко писал о больных в коридорах и лестницах.

Из одного фрагмента заметно, что руководство корпуса не хотело «задерживать обречённых»: они не хотели, чтобы их смерть наступала в здании, потому что это портило бы им статистику.

Здание из «Ракового корпуса» снесли.

Тут пару цитат из повести.

@andanotherday

Подслушано на бензозаправке

— Покатили! — воскликнул мужик другому.

— Спасибо вам за помощь! — сказал тот в ответ.

— Что, не доехали? — задался первый вопросом.

— Да, чуток, — услышал он в ответ.

— Давайте помогу, — предложил третий, видя, как двое толкают автомобиль к бензоколонке.

— Спасибо вам большое! — сказал первый в ответ, после того, как его машину сдвинули на пару метров.

— Что, теперь свои поближе к нему подвезем? — третий у второго.

— Да. Вы только не расслабляйтесь, того, что впереди нас все-равно сейчас придется толкать, — сказал он в ответ, садясь за свой автомобиль.

@andanotherday

Первый семестр преподавания окончен, оценки выставлены, и мои студенты попросили, чтобы я поделился мыслями о своем опыте. Думаю, лучше всего это сделать списком.

Меня называют «профессором». Это жутко режет ухо, зная, что я сам только окончил магистратуру. I tell them that I profess, but I am not a professor.

Преподавать — это страшно тяжело, особенно если у вас не остается новых идей и мыслей. В такие моменты длинная пауза говорит сама за себя.

Если ты подходишь к делу — какое бы они ни было — с целью найти проблему, ты всегда её найдешь.

Совмещать работу журналиста и преподавателя еще сложнее. У тебя практически нет выходных, из тебя высасывают свою энергию, знания и идеи, отчего хронический недосып становится твоим самым близким другом. Нередко страдает качество твоей работы, отчего спокойней на душе не становится.

Но когда ты видишь, как студенты используют все те знания, которые ты им передавал весь семестр в своих письменных работах, становится так приятно от проделанной работы.

И радует, и огорчает, когда ты просишь у охранника ключи от комнаты, а он у тебя спрашивает: «Ты на каком курсе учишься?». Надо отращивать больше седых волос.

Студенты дают надежду на хорошее будущее. Мои точно.

UPD: Я никогда раньше никому не преподавал. Даже английский.

@andanotherday