Традиционно-деревянный
(продолжение)

Представление о деревянной застройке дореволюционной столицы будет неполным без визуализаций в цвете, иначе она может показаться неприветливой и хмурой - но это далеко не так. Об общей солнечной городской палитре лучше всего говорят работы художников первой половины XIX века, особенно мне нравятся акварели Ф. Ф. Баганца. Я попробовала на фотографиях из предыдущего поста восстановить (при помощи ИИ, уж извините) городскую гамму по историческим утверждённым колерам - поскольку окрашивали дома не произвольно.

Первый указ для всех деревянных строений “росписывать в кирпич” был выпущен Петром I в 1714 году, и вряд-ли после смерти государя указ соблюдался (как и огромное количество других его указов). Скорее всего, требования предъявлялись к государственным казённым зданиям.

Более-менее чёткие правила появились при Александре I, в 1816 году - когда император, по впечатлениям от московской аляповатости, издал указ, запрещавший “пестрить дома краскою”. Комиссия для строений утвердила цвета для городов, и дозволяла только "нежные" оттенки, без пестроты и в безупречной сочетаемости: белый, палевый, светло-желтый, светло-серый, дикой (сероватый, под камень), бледно-розовый, сибирка (зеленоватый) и жёлто-серый. Кстати, это было дёшево: дорогие редкие синие и фиолетовые исключались, и все пигменты являлись местными.

Интересно, что благородная классицистическая гамма в Москве не прижилась, и после либерализации (что удивительно) в колористике - по указу Николая I “О дозволении расписывать обывательские дома снаружи разноцветными красками” 1844 года, традиция сохранялась только в Петербурге. Соблюдается она и до сих пор - слегка расширенная и в NCS. Видимо тёплая, согревающая палитра подходит нашей атмосфере.

В комментариях - таблица из статьи Ю. А. Грибер “Указы, регулирующие колористику городов Российской империи”.

Каждый год 8 марта я публикую фотографию Маргарет Бурк-Уайт, снимающую Нью-Йорк с горгульи Крайслер-билдинга.

Второе фото было сделано Маргарет с самолёта, летящего немного выше Douglas DC-4 - над Манхеттеном и над этим самым Крайслером с горгульей на 61 этаже - где располагалась квартира, за аренду которой известнейшая в мире фотожурналистка должна была платить через посредника - журнал “Таймс”, потому что женщинам владельцы здания жильё сдавать отказывались...

Всех с праздником и пожеланием всепреодолевающей высоты полёта!

Женщины 1920-х в архитектуре: путь, не ставший магистралью

К 8 марта много пишут о первых женщинах-архитекторах и их пути в профессию – не менее тернистом, кстати, чем в науке.

После первых "Женских курсов высших архитектурных знаний" (о них я писала здесь), где с увлечением преподавали лучшие архитекторы Петербурга -  Лансере, Лялевич, Васильев - перспективы у выпускниц были туманны. В лучшем случае выпускницы могли стать чертежницами или работать "в сфере прикладных искусств".

Закономерно, что при открывшихся возможностях женщины вошли в архитектуру дерзко. Они ворвались в проектирование на волне авангарда и конструктивизма не для того, чтобы остаться "прорисовщицами". Они ступили на новую почву наравне с мужчинами - туда, где ещё не было готовых схем и решений, в область эксперимента и синтеза искусств. Это стало возможным, когда двери современных архитектурных школ открылись для всех: в России это были мастерские бывшей Академии художеств, ВХУТЕМАС/ВХУТЕИН. И это было частью государственной политики.

Публикации архитектурных журналов, прежде консервативных (например, Общества архитекторов-художников), после 1917 года открывают множество женских имён. Их проекты - в конструктивистском стиле, профессиональные, масштабные - не только печатались, но и строились.

Но что происходит после смены курса на "освоение архитектурного наследия", с 1932 года?

Женские имена словно уходят в тень. Трагически необъяснимо гибнет Екатерина Максимова (1891-1932) - первая в России женщина, реализовавшая свой проект. О творчестве Тамары Каценеленбоген (1894–1972), после Дома специалистов известно крайне мало. Многие женщины-конструктивисты (как и мужчины) находят безопасную нишу в промышленном проектировании - там, где не нужно строить ордера и декорации. Раиса Коханова становится специалистом по электростанциям, Маргарита Захарьевская пишет учебники по гидротехническим сооружениям. Мне кажется, что сильные конструктивистки так и не смогли смириться и приспособиться к системе.

В сталинском ампире женщин работают единицы, чаще в соавторстве с мужьями (Лидия Розинг-Твелькмейер, Зоя Брод). Исключение - Любовь Шагурина, известная проектами московского метро. Талантливые женщины 1920-х уходят с архитектурного небосклона и не конкурируют с мужчинами в битвах  эклектиктичных башен и фасадов. А новых ярких имён за двадцать лет система не выдвинула - и, видимо, не стремилась.

Интересно, почему?

(По личным наблюдениям,  рассказам преподавателей и старших коллег - могу сказать, что дискриминация женщин-архитекторов ощущалась у нас очень долго - как следствие того двадцатилетнего разрыва. Более-менее женщины утвердились в профессии где-то в пресловутых 90-х).

1,2 - Маргарита Захарьевская,
3,4 - Екатерина Максимова
5-6 - Лидия Розинг-Твелькмейер

Palais de la paix

Возможно, архитектура Дворца Мира в Гааге - не самая актуальная тема для 2026 года. Но недавно в любимом “Ежегоднике” за 1906 мне встретился проект Дворца, выполненный петербургским архитектором Марианом Перетятковичем для междунардного конкурса, и чрезвычайно заинтересовал.

Идея создания Дворца мира родилась на Первой Гаагской конференции мира - созванной по инициативе российского императора Николая II в 1899 году. Дворец был построен под патронажем его и королевы Нидерландов Вильгельмины, на средства американского сталепромышленника и мецената Эндрю Карнеги, и при значительном вкладе российской казны и государств-основателей.

Идейным вдохновителем строительства был русский юрист-международник и дипломат Фёдор Мартенс (1845-1909), который буквально “уговорил” Эндрю Карнеги выделить деньги на строительство здания штаб-квартиры Постоянного Третейского суда.

Конкурс, объявленный в 1905 году, похоже что вдохновил российское архитектурное - и вообще всё образованное общество. Идея виделась значимой, а  конкурсная система в России то время была четко отлажена и независима (что видимо и определяло высокий уровень архитектуры).

Журнал Зодчий регулярно печатал конкурсные новости, однако после публикации программы в  альманахе появилась редакторская реплика-неодоумение:

Странным в программе является то, что в состав жюри не вошли представители многих государств и в том числе России, которой собственно и принадлежит идея гаагской конференции.

В этом слышится разочарование, и далее, вплоть до результатов - о конкурсе уже не вспоминали.

Проект Дворца Мира Мариана Перетятковича, выполненный в палладианском духе - классических спокойных, ясных формах, и поданный под шифром-девизом “Palladio”, скорее напоминает Храм Мира, чем здание штаб-квартиры Постоянного Третейского Суда.
Но вот что интересно - над входом, под традиционными аллегориями из всяческих рельефов и скульптур, архитектор ставит надпись на французском:

"Le droit sera un jour le souverain du mond" - Закон однажды станет суверенным во всем мире.

Безусловно, эта фраза из трактата Мирабо 1782 года “Des Lettres de cachet et des prisons d'état” (О королевских указах о заточении и государственных тюрьмах) – была выбрана не просто для декора.

(Продолжение следует)