Стиль и метод

Успела сходить на выставку, посвященную 140-летию архитектора Александра Никольского, в Петропавловской крепости.

Поразительна его творческая судьба: до 1917 - ученик и ассистент В. А. Косякова, работавшего в русском и  византийском стиле, стажируется в Италии, увлекается деревянным зодчеством. После смены власти молодой преподаватель Никольский - лидер ленинградского авангарда, создавший первую  творческую мастерскую конструктивистов. В 1925-32 г. он возглавляет  ленинградское Общество современных архитекторов (ОСА). Работы того периода - "классика" конструктивизма: школа на пр. Стачек,  застройка Тракторной улицы (в соавторстве), круглые бани на пл. Мужества, Ушаковские бани. И множество неосуществленных идей.

В 30-е, при всеобщем развороте к эклектике, Никольский не посчитал такой путь для себя возможным, и стал работать над спортивными сооружениями. В 1932 он приступает к главному проекту жизни - стадиону на Крестовском острове, и посвящает проекту 18 лет, работая над ним даже в блокаду.

Крупнейший в мире стадион, гениально задуманный на искусственном холме, в комплексе с парком - объединяющим Крестовский, Елагин и Каменноостровский острова, образовывал город-сад. Проект бесконечно совершенствовался, и к 1949 был готов в деталях. Но - к сожалению, основные архитектурные идеи - с ажурной галереей, 50-метровой башней и  проект парка - отменили. Построенный в усечёном виде 100-тысячник получил Сталинскую премию, а его дальнейшая судьба известна.

Рисунки этого идеалистического проекта были представлены на выставке. Там же можно было “полистать” отсканированный альбом 1950 г. “Чертежи и рисунки стадиона им. Кирова” (публиковался только фрагментарно). Увидела много неожиданного - например, предложенное Никольским для острова “полуметро” - проходящее частично в насыпи, частично выходящее на воздух. Чудесны и ранняя графика Никольского, и макеты 20-х годов. Ещё один ценный экспонат - рукописный блокадный дневник рисунками.
Надеюсь, что эти ценные свидетельства истории архитектуры будут изданы или размещены в общедоступных сетевых архивах.

(для фотосъемки зал не приспособлен - так что извините за отражения и полосы с экрана - уж очень хотелось показать работы...)
#зодчие

Кресло № 41

Дизайн и функционализм - почти синонимы, и углубляясь в тему единства архитектуры, интерьера и предмета, понимаешь, в чем сакральность скандинавского дизайна - с его почти сократовской философией красоты как “целесообразности”, а красоты предмета - как "общего блага".

Знаменитое “Кресло 41” Алвара Аалто, плавных очертаний, полностью из гнутой древесины, в нескольких вариациях, было разработано для противотуберкулезного санатория “Paimio”, в 1932 году, и стало частью его архитектуры.

Здание, победившее в конкурсе 1929 года, проектировалось - в соответствии с философией Аалто - вплоть до мельчайших деталей мебели, светильников и полихромного решения.

Кресло “Paimio” предназначалось для корпуса солярия, где пациенты проводили долгое время на террасах, полулёжа. Чтобы помочь их выздоровлению, Аалто создал форму, максимально облегчающую дыхание - на эргономичной спинке свободно раскрывалась грудная клетка, изгиб изголовья поддерживал положение головы, а узкие щели изголовья позволяли свободно циркулировать воздуху.

Аалто, всегда интересовавшийся современными технологиями, предпочел взамен мебельной моды на трубчатую сталь от Ле Корбюзье, старую добрую технологию "венских стульев" от Thonet - из гнутого под паром и проклеенного шпона (фанеры) и древесины, работающих идентично металлической трубе, но в ином, "природном" звучании.

Спинка и сиденье “первого в мире мягкого деревянного кресла” выполнены из единого листа гнутой и с двух сторон завернутой петлёй березовой фанеры. Эта очень прочная конструкция держится на закольцованном контуре опор из гнутой берёзовой ламели, которые - кажется, что не случайно - напоминают полозья финских санок...

Чтобы справиться с невероятным спросом на “Paimio”, в 1935 году семье Аалто с компаньонами пришлось основать компанию “Artek” - став успешными производителями мебели, а компания остается инновационным игроком в сфере дизайна и выпускает “Кресло 41” по сей день.

Первый до метро

История петербургского “несбывшегося метро”, конечно, поразительна, особенно - своим невероятным началом и возможностью стать первым в мире.

В 1814 году в Россию, после аудиенции с Александром I в Лондоне, прибыл выдающийся инженер и изобретатель Марк Брюнель (1769–1849), чтобы заняться устройством постоянного моста  через Неву.

Начав с проекта деревянного многопролетного моста, Брюнель, размышляя о долговечности, решил рискнуть и предложить альтернативу - двойной транспортный тоннель со стенами из кирпича. Для возведения тоннеля во влажном грунте Брюнель придумал технологию с проходческим щитом - удерживающим грунт от обвалов и защищавший людей. При помощи винтовых домкратов и 18 землекопов он продвигался вперед с "шагом" по 4 дюйма. Изобретение Брюнель запатентовал.

В 1819 оба проекта были представлены императору, но революционное предложение не показалось достаточно убедительным, особенно в сочетании со сметой, и что важно - из-за отсутствия квалифицированных специалистов. Проект был отложен на неопределённое время.

Брюнель вернулся в Англию, а в Петербурге о нём вспомнили дважды. После наводнения 1824 г., по особому поручению, профессор П. Базен изучил проект, нашёл, что он реален, а технология прогрессивна, внёс усовершенствования в конструкцию щита и дал положительное заключение. Закончилось всё одобрением проекта Комиссией проектов и смет... А в 1843 году на месте предполагаемого тоннеля был возведен первый постоянный мост - Благовещенский. И возможно, что с учетом всех особенностей это было правильно.

А труд Брюнеля не пропал и нашел поддержку в Англии. Сначала на частные деньги, а затем, из-за возникших проблем и удорожания - с государственным кредитом, под Темзой с 1825 по 1843 год был проложен первый в мире тоннель в мягком грунте. В процессе возведения были и трагические аварии, и новые изобретения, и триумфальное открытие платной, и не окупившей трат инвесторов переправы. В 1869 в тоннеле прокладывают железнодорожные рельсы, и позже он становится частью лондонского метро.

Источники: Леонид Коренев (ПГУПС, личный сайт), Thames Tunnel и пр. На избражениях - строительство лондонского тоннеля.
#метро #былое

Лаборатория золотых снов

В Москве реставрируют дом Мельникова.

Уникальность этого здания так велика, что я даже не возьмусь её тут охватить, но в связи с пристальным вниманием к реставрации, один момент бы отразила.

Форма дома - “восьмёрка” из разновысоких врезанных друг в друга цилиндров, с окнами-сотами (а по сути - остекленными “пустотами” кирпичного каркаса), и его внутренняя структура - не влиявшая на форму, а включенная в неё - являлась вызовом всему конструктивизму, балансировавшему, по мнению Мельникова, на грани утилитарности. И даже считавшего, что излишне функциональный подход конструктивистов лишает Архитектуру права называться искусством.

Как все гениальные зодчие XX века, Мельников наделял Архитектуру правом влиять на каждодневную жизнь людей, и в его собственном доме семейный уклад был органичен (чуть не написала “ограничен”) с “жизнью дома”. Очень показательна в этом семейная спальня. Её Мельников сделал почти сакральным местом - столь большую роль в жизни он отводил сну.

Занимавшая половину второго этажа, она была свободна ото всех житейских предметов, кроме кроватей. Стены, потолок и пол - со скругленными углами и радиусными стыками, были покрыты золотисто-медной венецианской штукатуркой - как сплошным бесшовным, обволакивающим покрывалом. Кровати, точнее - “подиумы для сна” - поднимались на “волнах” этой золотой отполированной поверхности. Пространство для родителей, в центре, отделялось от детских глухими, но не примыкающими к стенам, и открывающими вид на окна, перегородками. 

В это идеальное пространство, не нарушаемое суетным бытом, все поднимались из гардеробной - в пижамах и халатах.

Как относилась к этому семья? Где-то я читала, что еще во время проектирования сын художника рисовал на плане собственную комнату с кроватью. Но уже в доме, судя по воспоминаниям домочадцев, они были счастливы: Мельников говорил, что в их спальне “был виден воздух”, и сын Виктор, ставший художником, писал: “утром казалось, будто воздух в спальне можно было потрогать руками…” .

К сожалению, во время войны золотистая отделка осыпалась, остовы кроватей ушли в топку и больше не восстанавливались. Позднее помещения заполнились мебелью, выбранной супругой архитектора. В спальной комнате для неё поклеили обои в цветочек. Сам же Мельников спал в гостиной.

Сейчас проводимая реставрация “возвращает исторический интерьер”, но не ясно, на какой период. В спальне восстановят довоенную венецианскую штукатурку - но без кроватей-подиумов. В неё вернут всю мебель и кровать супруги. Это очевидное противоречие, и даже немножечко оксюморон - между авангардными идеями конца 20-х и бытом послевоенной интеллигенции - удивляет, и пока концепция со всеми обиходными предметами напоминает музей быта, а не музей архитектора-авангардиста. Возможно, в таком противопоставлении и состоит идея. Мнение же Константина Мельникова было таким:

“Художник всегда должен быть на виду - нельзя думать, что у него две жизни - одна для искусства, а вторая - так, для него самого.”

#реставрация #зодчие

Дом, построенный из цвета

Имение Клода Моне в нормандской деревне Живерни знаменито прежде всего садом:

«Меня в этом мире интересуют только моя живопись и мои цветы». Но если сад - это и вдохновение, и произведение, то дом можно сравнить с палитрой - на которой, как известно, он не смешивал цветов.
О своих красках Моне писал:

“Свинцовые белила, желтый кадмий, киноварь, теплый крапп-лак, синий кобальт, изумрудная зелень, виридоновый, вот и всё [...] Я не думаю, что можно что-то сделать еще ярче и лучше, имей я другую палитру”.

Здание бывшей яблочной фермы Моне расширил без архитектурных усложнений, как рациональную “коробку”, с двумя рядами одинаковых окон и крыльцами в сад. Интерьер и обстановка устроили бы и добропорядочных викторианцев -  если бы не неожиданные цвета, но до их мнений Моне не было дела.

Свежий фасад - с розовыми стенами и ярко-зелёными окнами, выделяется даже среди цветущих роз. Для изрядно приглушенного ХIX в. такое сочетание кажется невозможным. А Моне - словно по цветовому кругу Иттена (открытому нам только в 1961), использует противоположные друг другу цвета - комплементарные - взаимоусиливающие, и в смешении дающие нейтральный серый - который Моне определил для крыши.

В доме художник даёт глазам короткий отдых - в нежном холле, зелено-голубом, используя (как по тому же кругу Иттена), аналоговое сочетание цветов - расположенных по кругу рядом, будто готовя зрение к следующему впечатлению - то-есть к столовой, буквально залитой цветом и светом.

Яркий жёлтый кадмий, двух тонов - в который художник "закатал" все стены, мебель, балки, резной камин, обеденный сервиз и шторы - всё это светится и переливается, а на самом деле служит основной задаче: создать “фон” коллекции картин на стенах и яствам - для дружеской компании за обеденным столом.

Для усиления солнечного эффекта он даёт всплески ультрамарина на салфетках, рамах и майолике - так же “комплементарно” жёлтому, и плотную основу - терракоту “шахматного” пола.

Можно было бы уверенно сказать, что интерьер "потряс общественные вкусы” - но в доме Моне подобных вкусов не встречалось.

Расположенная за столовой кухня выполнена с охлаждающим эффектом, в синих тонах: ультрамарин и белый цвет руанской плитки и лазурно-салатные стены. Поддержка - теплой терракотой пола и горящей красной медью утварью. В кухне чудесна перекличка со столовой - через дверной проём блестит и светит желтым абажур - подарок, как считается, Ван Гога.

Эффект столовой настолько жаркий, что гостиная с коллекцией японских гравюр тоже выполнена как освежающий “маленький синий салон” - точнее - бело-голубой. Интересно, что с деревянными шкафами Моне обходится бесцеремонно и красит их под стены, с такой же обводкой синим.

Второй этаж отведён под спальни, и эти очень личные пространства решены в сближенных тонах, без спецэффектов, в триадах (по треугольнику цветового круга) и аналоговых цветах.

Изумительна спальня падчерицы и единственной ученицы Моне - Бланш Ошеде, где использованы обои - с трогательными веточками, древесными оттенками, в кремово-розовых тонах.
Спальня супруги, Алисы Ошеде - салатно-голубой -  отдохновение для глаз...

Но интереснее всего, конечно, спальня художника. Возможно, это моё впечатление, но мягкий желтый в сочетании с лиловым, изумрудность окон, и рассыпавшийся по ковру пестрый узор - это кажется и есть тот сад Моне, с цветущими глициниями и кувшинками в пруду, который и вдохновлял, и был его одной большой картиной.