Искусствоведческая оптика

Городские историки продолжили разговор о Новой истории архитектуры, и в связи с небольшой дискуссией упомянули и наш канал (безмерно признательна коллегам)

Они рассказали, что означает этот жанр и когда он появился в западной историографии.

А что же всё-таки не так со “старой” историей? Меня, как не-историка, а практика, почему-то задевает термин “искусствоведческая оптика” в контексте описательного анахронизма.

Подчеркнутый консерватизм классического искусствоведения, при его асоциальности, мне  кажется явлением глубоко социальным. Его герметичность и “эскапизм”, где в центре внимания - Автор и Форма, с одной стороны - отголосок времени, когда архитектура была мощным инструментом идеологии. С другой, изучение “высоких форм и стилей” стало своего рода легальным диссидентством, защитой “чистого искусства” и способом избежать обслуживания идей марксизма-ленинизма (а позже - и другой политической повестки (ценность экспертного и музейного искусствоведения, здесь, разумеется, в моих комментариях не нуждается)

Традиционно в Ленинграде - Санкт-Петербурге существовало две искусствоведческие школы:

- Университетская (СПбГУ) - историческая, на фундаментальной базе истфака,
- Академическая (АХ) - практическая,  “в полях”, точнее, в стенах Академии Художеств.

Может показаться упрощением, но принципиальное различие я вижу в том, что ещё с дореволюционных времён искусствоведов в Академии… учили рисовать.

Мне было интересно наблюдать “теоретиков”, штудирующих гипсовых Гераклов и Давидов, и подтрунивающих над ними “объектов наблюдения”, то-бишь  студентов-архитекторов. Впрочем, искусствоведы остроумно отбивались, а архитекторы их неплохо “поднатаскивали”. Уж не знаю, чувствовали ли себя искусствоведы антропологами, изучающими язык и техники племени туземцев, но как мне показалось, между “историками” и “художниками” отношения были иронично-дружеские, и с тайным чувством превосходства у каждой стороны.

Сейчас обязательную практическую часть убрали, но как я слышала, вход в классы для историков открыт. Это, конечно, не единственная ценность академической школы. Условная триада “Витрувий - Шуази - Арнхейм”  (изучение формообразования, развития архитектуры в связке с историей технологий и конструкций, использование в анализе психологии визуального восприятия) - инструментарий отнюдь не описательный,  а такой же сложный и необходимый, как многочисленные другие “истории архитектур”.

Я вижу некоторую опасность, что уходя в чистый социальный дискурс и урбанистику, европейская “внешняя” история искусства, да и отечественная, не побывав внутри этого странного племени туземцев с живой культурой, начинает приобретать привкус кабинетного высокомерия. А хотелось бы смотреть на архитектуру двумя глазами, причём одновременно.