Печальная особенность современной лирики заключается в том, что в лучших и самых убедительных своих проявлениях она призывает саму себя к молчанию.

Добрый морж
[Росписи в галерее Воскресенского собора в Тутаеве]

Птолемей в образе царя указывается на звёздное небо.
[BL Harley 334; f.95v; XV в.]

Нет более унизительного чтения, чем распорядок дня великих. Вот, например, список дел Новалиса, которые он планировал успеть завершить ещё до обеда.

Дневниковая запись Новалиса, сентябрь 1798 года.
«Теперь главные мои занятия 1. энциклопедистика, 2. роман, 3. письмо к Шлегелю. В последнем я изложу, столь романтически, сколь возможно, отрывок из 1.
[…]
Сперва я хочу пройти теорию гравитации и универсальную арифметику. Первой отводится один час, второй два часа. Всё, что при этом приходит мне на ум, тут же заносится во всеобщий черновик. Остальное время посвящено частично роману, частично смешанному чтению, а также химии и энциклопедистике вообще. Кабинет Хейница и Хоффмана осматривать только после подготовительной части ориктогнозии.

За теорией гравитации следует механика.
1 час посвящен химическим опытам. Опыты процессов, жизни всех видов. 1. Химические опыты с химическими etc. силами – огнем, светом, холодом, брожением, детонацией etc., электричеством, магнетизмом. Опыты с органами процессов – органами всех видов . 2. Опыты с химическими материями.

1 час – энциклопедистике вообще. Она включает научную алгебру – уравнения. Отношения – сходства – равенства – различные воздействия наук друг на друга. Эти исследования проводятся между 6 и 12 утра. После полудня, если утром ни одного часа не было потеряно напрасно, роман и чтение. Перерыв на письма во всякий час. Оставшийся утренний час можно посвящать моциону и перерывам. Например, прогулочная поездка верхом с 9 до 10, или с 11 до 12. Если, к примеру, утром читаю с 6 до 7, то это возмещается во второй половине дня».

[Book of hours, Flanders c. 1485. Kraków, MNK, 3025 I, p. 469-470]

6 января. Сочельник Рождества. Метель, ветер, мягко.

Дня три тому назад мы с Лялей вышли из нашего леса на село за молоком. Над бором нашим стояла большая звезда (планета Юпитер), и от сильного мороза лучи ее исходили крестом, а вокруг креста был нимб. Мы пошли, и, конечно, как всегда кажется, звезда тоже пошла: идем, и звезда идет впереди. Я смотрел на удивительную звезду, любовался и думал о звезде Вифлеемской, той, которая шла впереди волхвов и остановилась над Вифлеемом, где родился Христос.

Теперь я смотрел на звезду, до того прекрасную, что мне тоже захотелось видеть Христа, и вспомнилась мне одна ночь в самом раннем моем детстве, когда мать подошла к моей кроватке в темной шали и сказала: «В эту ночь, Миша, Светлый Мальчик родился». Почему эти слова матери на всю жизнь остались, как самое лучшее.

После не раз, читая и думая о звезде Вифлеемской, я понимал ведущую звезду, как сказочный символ. Но теперь мне подумалось, глядя на идущую впереди звезду, что может быть, и вправду так было: звезда, как теперь у меня и у волхвов шла впереди, они шли, и шла звезда, они остановились, остановилась и звезда.

В то время вовсе даже и не знали, что не звезды идут, а движется сама Земля, и волхвы не хотели даже и задумываться над таким пустяком, что не звезда Вифлеемская движется вперед, а движется она, потому что движется сам человек. Не в этом было для них главное, а у нас теперь подковыривают огромное любовное знание о возможности спасения человека от смерти этим маленьким знанием о вращении Земли и движении звезд по своим предопределенным или необходимым орбитам.
[…]
А то вот еще как можно понять звезду Вифлеемскую: как свою собственную личную ведущую звезду. Сегодня в предрассветный час я проснулся с чувством этой своей звезды.

Вечером пришли Миша с Валей, принесли елку. Мы накатали свечей 16 штук, булавочками насадили свечки на сучки, насыпали блюдце изюму — единственное угощенье. И Ляля принялась мальчуганам в 15-17 лет рассказывать о том, как родился Христос, кто была Дева Мария, Иосиф, как шли волхвы со звездой.

— Михаил Пришвин. Дневники, 1942

Это Иоанн Креститель из Национального дворца в Синтре, Португалия, XVI в., который одет в довольно экстравагантную по нынешним взглядам власяницу. Вообще-то, она должна умерщвлять плоть во время отшельничества по пустыне, но на умерщвление плоти это не очень похоже, да и пустыни не видно. Необычная нежность этого образа — следствие влияния ренессансного платонизма, который даже суровые страдания должен был довести до идеальной и вечной красоты.

Об эротике в поэме «Руслан и Людмила»
Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму про разные способы сублимации эротического желания.

Напомню, что история там начинается с пира, на котором Руслан сидит в томительном ожидании первой брачной ночи со своей невестой Людмилой:

И, щипля ус от нетерпенья,
Считает каждые мгновенья.

Там же присутствуют все три будущих соперника героя: Ратмир, Фарлаф и Рогдай. Все они, разумеется, тоже мечтают о Людмиле *«в душе несчастные таят / любви и ненависти яд»*. Наступает полночь и супруги идут на «брачную постель», где должна осуществиться долгожданная консуммация.

Свершились милые надежды,
Любви готовятся дары;
Падут ревнивые одежды
На цареградские ковры.
Вы слышите ль влюбленный шепот
И поцелуев сладкий звук
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали... Вдруг.

Но любовь внезапно прерывается, так как в окно влетает колдун Черномор и похищает Людмилу. Здесь важно заметить, что похищение происходит уже после «последней робости», когда «восторги [...] уже настали», то есть уже буквально в процессе соития.

Дальше начинается путешествие Руслана, цель его поиска очень проста и даже прозаична: он хочет закончить то, что начал, то есть удовлетворить свое желание. Здесь становится понятно, что для Руслана важна не столько Людмила, сколько неудовлетворённое вожделение, при этом важно, что никто в этой ситуации Людмилу заменить не сможет, потому что связь между влюблёнными уже установлена. Рассказчик, который является самостоятельным персонажем поэмы, всё время делает на этот счёт отступления, где показывает, что именно момент лишения является самым важным в силе эротической мотивации. Он считает, что лучше умереть, чем в последнее мгновение быть лишённым предмета своего желания.

И вдруг минутную супругу
Навек утратить... о друзья,
Конечно лучше б умер я!

Конечно, этот общий сюжет взят из средневековых рыцарских романов, но в отличие от них, в «Руслане и Людмиле» героический аспект совершенно незначителен по отношению к мотиву неудовлетворённости и вынужденного воздержания Руслана. Он много времени проводит не действуя, но вздыхая, мечтая и переживая о том, чтобы овладеть Людмилой, а героика его действий будто бы даже не обладает какой-то самостоятельной ценностью. Все героические поступки (кроме, разве что, битвы с Головой) выписаны у Пушкина довольно слабо.

Далее Руслан встречается с финном — это типичный помощник главного героя в эпосе, который указывает ему путь и помогает в критический момент путешествия. Он оживит Руслана после предательского убийства и даст ему кольцо, которое сможет пробудить Людмилу. В их встрече тоже подчёркивается эротический характер страданий героя. Воин волнуется, что Черномор может опередить его и обесчестить Людмилу. Однако, когда финн узнает о том, что похитителем оказался колдун, то он успокаивает Руслана, говоря ему, что волноваться не о чем, ибо этот карлик уже давным-давно старый импотент.

Вновь ожил он; и вдруг опять
На вспыхнувшем лице кручина...
«Ясна тоски твоей причина;
Но грусть не трудно разогнать, —
Сказал старик, — тебе ужасна
Любовь седого колдуна;
Спокойся, знай: она напрасна
И юной деве не страшна.
Он звезды сводит с небосклона,
Он свистнет — задрожит луна;
Но против времени закона
Его наука не сильна.

Он только немощный мучитель
Прелестной пленницы своей.
Вокруг нее он молча бродит,
Клянет жестокий жребий свой.

Есть еще один герой — рассказчик, который в своём отношении к Людмиле сходен с Русланом. По ходу повествования он всё более и более поглощается любовью к княжне («её улыбка, разговоры / во мне любви рождают жар»), в какой-то момент он даже начинает называть её «НАША дева». Здесь важный момент заключается в том, что в своих комментариях рассказчик разворачивает идею взаимосвязи между творческим действием (письмом) и силой либидо. Каждый раз, когда он комментирует конец чьего-то желания, он сетует на то, что у него тоже пропадает желание писать. Например, эпизод с Ратмиром, в котором его история соперничества за Людмилу заканчивается тем, что он попадает в замок с прекрасными девами, завершается такими строками:

Но, други, девственная лира
Умолкла под моей рукой;
Слабеет робкий голос мой —
Оставим юного Ратмира.

То есть после того, как желание удовлетворено, продолжать нет никакого смысла, вдохновение заканчивается вместе со «страстным ожиданием». О том, что речь идёт именно о сексуальной, а не аллегорической любви, говорит тот факт, что рассказчик все прочие грустные думы Руслана описывает через призму достаточно плотского вожделения. Так, физиологический характер разлуки усиливается вульгарным сравнением с бедным петухом, который «сладострастными крылами / уже подругу обнимал» и у которого коршун крадет курицу прямо во время соития.

Напряженность всех персонажей поэмы поддерживается двойственным статусом Людмилы:

Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?

Героиня не полностью лишилась девства, поэтому находится в состоянии неопределённости. И функции всех персонажей текста выстраиваются именно по отношению к этому пограничному состоянию девушки.

Сама Людмила в повествовании всё время будто бы мерцает. Во-первых, буквально — она находит шапку невидимку, и прячется от Черномора и его прислужников. Во-вторых, душевно — она всё время мечется между эросом и танатосом, сама не понимая, в каком состоянии находится её невинность. После похищения, первой мыслью, пришедшей ей в голову, было самоубийство, чтобы избежать бесчестия и осквернения своего девства. Сначала она хочет прыгнуть с моста, но в последний момент передумывает, затем в саду ей встречается богато накрытый стол, к ней снова приходят сомнения по поводу того, стоит ли себя убивать, но здесь тяга к жизни, основанная на эросе снова побеждает смерть:

«Мне не страшна злодея власть:
Людмила умереть умеет!
Не нужно мне твоих шатров,
Ни скучных песен, ни пиров —
Не стану есть, не буду слушать
Умру среди твоих садов!»
Подумала — и стала кушать .

А в конце поэмы она впадает в летаргический сон, от которого пробудить её может только мужчина. То есть здесь снова подчёркивается женская двойственность, которая оказывается для мужчины проводником сублимированного желания к действию.