АПОКРИФ
1
И будет все покинуто в ту пору.
Навеки воцарится разделенье
небесной тиши с тишью песьих будок
и пустошами светопреставленья.
Ища спасенья, хлынут птичьи стаи.
И встанет день над землями глухими,
зрачков умалишенного безгласней
и зверя начеку невозмутимей.
Но, не смежая век той ночью сирой,
во тьме, что захлестнется надо мною,
я буду биться, как листва под ветром,
и говорить, как дерево ночное:
Известно ли вам, как проходят годы
по мертвым землям, выбитым до пыли?
Вы видите морщины одряхленья?
Знакомо ли вам рук моих бессилье?
Вы понимаете, что значит сирость?
Какая боль по колее изрытой
волочит перепончатые лапы
и в кровь растрескавшиеся копыта?
Потемки, стужа, яма, заключенный
с откинутою набок головою.
Вы знаете, как леденеют стоки?
Как входит боль до самых недр в живое?
Заря. В мятежном инфракрасном свете -
безлистые чернеющие ветви.
И я иду. Лицом к лицу со смертью
шагает путник, волоча усталость.
Все отнято. Остались тень и посох.
И лагерное рубище осталось.
2
Так вот зачем я в детстве встал на ноги!
Для этой поздней горестной дороги.
Наступит вечер, ночь на мне, как слякоть,
закаменеет, но, смыкая веки,
я воскрешу весь этот путь и эти
пылающие тоненькие ветки.
По листику я соберу ту рощу,
горячий отсвет канувшего рая.
Как боль, не заглушить его деревья:
шумят, и в полусне не замирая!
Домой к себе хотел я, как в Писанье
пропавший сын,
домой хотел прийти я.
Огромной тенью двор пересекаю.
Нет сил окликнуть. За столом родные.
Спешат уже, зовут и обнимают,
глядят, и радуясь и плача вместе.
И, принят снова в мирный круг домашний,
стою в окне, опершись на созвездья.
О, если б мог я хоть теперь дозваться
тебя, кем жил, кому все годы эти
я повторял то, что в щелястый угол
по вечерам выплакивают дети:
что я вернусь, что обрету я снова
тебя, моя надежда и потеря.
Ты ближе, чем биенье сонной жилы,
и цепенею в темном страхе зверя.
Язык твой, человеческое слово
я позабыл. Спасенья ищут птицы,
чтоб, сердце в этой гонке надрывая,
в зенит, в зенит горящий колотиться.
Пылают клетки, дали полыхают,
дощечки сиротливые вздымая.
Не говорю я на твоем наречье
и языка людей не понимаю.
Всех слов земли слова мои бездомней!
Но даже их нет.
Тяжкая громада
развеялась по ветру черным пеплом,
исходят криком стены каземата.
Тебя нигде нет. Мир опустошенный.
Шезлонг в саду. Забытый стул плетеный.
Дробится тень, бренча по кирпичу.
Стою без сил. Из-под земли торчу.
3
И видит бог, как я стою на солнце.
Он видит тень, впечатанную в камни
так глубоко, что воздуха под прессом -
он видит! — не осталось и глотка мне.
И сам я камень, мертвая морщина,
изборожденный скол, как все земное,
и от живых уже одни обломки
с гигантскую ладонь величиною.
Изрезанные лица их мертвы,
и вместо слез бегут сухие рвы.
[пер. Борис Дубин]
1
И будет все покинуто в ту пору.
Навеки воцарится разделенье
небесной тиши с тишью песьих будок
и пустошами светопреставленья.
Ища спасенья, хлынут птичьи стаи.
И встанет день над землями глухими,
зрачков умалишенного безгласней
и зверя начеку невозмутимей.
Но, не смежая век той ночью сирой,
во тьме, что захлестнется надо мною,
я буду биться, как листва под ветром,
и говорить, как дерево ночное:
Известно ли вам, как проходят годы
по мертвым землям, выбитым до пыли?
Вы видите морщины одряхленья?
Знакомо ли вам рук моих бессилье?
Вы понимаете, что значит сирость?
Какая боль по колее изрытой
волочит перепончатые лапы
и в кровь растрескавшиеся копыта?
Потемки, стужа, яма, заключенный
с откинутою набок головою.
Вы знаете, как леденеют стоки?
Как входит боль до самых недр в живое?
Заря. В мятежном инфракрасном свете -
безлистые чернеющие ветви.
И я иду. Лицом к лицу со смертью
шагает путник, волоча усталость.
Все отнято. Остались тень и посох.
И лагерное рубище осталось.
2
Так вот зачем я в детстве встал на ноги!
Для этой поздней горестной дороги.
Наступит вечер, ночь на мне, как слякоть,
закаменеет, но, смыкая веки,
я воскрешу весь этот путь и эти
пылающие тоненькие ветки.
По листику я соберу ту рощу,
горячий отсвет канувшего рая.
Как боль, не заглушить его деревья:
шумят, и в полусне не замирая!
Домой к себе хотел я, как в Писанье
пропавший сын,
домой хотел прийти я.
Огромной тенью двор пересекаю.
Нет сил окликнуть. За столом родные.
Спешат уже, зовут и обнимают,
глядят, и радуясь и плача вместе.
И, принят снова в мирный круг домашний,
стою в окне, опершись на созвездья.
О, если б мог я хоть теперь дозваться
тебя, кем жил, кому все годы эти
я повторял то, что в щелястый угол
по вечерам выплакивают дети:
что я вернусь, что обрету я снова
тебя, моя надежда и потеря.
Ты ближе, чем биенье сонной жилы,
и цепенею в темном страхе зверя.
Язык твой, человеческое слово
я позабыл. Спасенья ищут птицы,
чтоб, сердце в этой гонке надрывая,
в зенит, в зенит горящий колотиться.
Пылают клетки, дали полыхают,
дощечки сиротливые вздымая.
Не говорю я на твоем наречье
и языка людей не понимаю.
Всех слов земли слова мои бездомней!
Но даже их нет.
Тяжкая громада
развеялась по ветру черным пеплом,
исходят криком стены каземата.
Тебя нигде нет. Мир опустошенный.
Шезлонг в саду. Забытый стул плетеный.
Дробится тень, бренча по кирпичу.
Стою без сил. Из-под земли торчу.
3
И видит бог, как я стою на солнце.
Он видит тень, впечатанную в камни
так глубоко, что воздуха под прессом -
он видит! — не осталось и глотка мне.
И сам я камень, мертвая морщина,
изборожденный скол, как все земное,
и от живых уже одни обломки
с гигантскую ладонь величиною.
Изрезанные лица их мертвы,
и вместо слез бегут сухие рвы.
[пер. Борис Дубин]
вообще конечно
АПОКРИФ 1 И будет все покинуто в ту пору. Навеки воцарится разделенье небесной тиши с тишью песьих будок и пустошами светопреставленья. Ища спасенья, хлынут птичьи стаи. И встанет день над землями глухими, зрачков умалишенного безгласней и зверя…
Венгерский поэт Янош Пилинский написал это стихотворение в 1956 году. Читая его, понимаешь, что круг времени замыкается и мы возвращаемся к тому, что когда-то считалось надёжной точкой невозврата. Мы возвращаемся к полому человеку и пыльным пустошам, которые с каждым витком истории становятся всё безнадёжнее. Элиот ещё мог из глубин ада пробиться к звёздам, Пилинский уже изувечен и не может идти, но всё ещё способен на жизнь, боль и радость, рождающие великую поэзию, а мы, мы уже просто камни.
Forwarded from РОСТОВСКАЯ ЗЕМЛЯ
Summa.
Еще одна старообрядческая иллюстрация к Апокалипсису: из уст зверя, змея и лжепророка исходят жабы. Для художника-старообрядца слугами сатаны являлись Никон и Петр I, поэтому своим апокалиптическим монстрам он придал их портретные черты.
Источник: Российская национальная библиотека.
Залесец.
#русское #старообрядцы
Еще одна старообрядческая иллюстрация к Апокалипсису: из уст зверя, змея и лжепророка исходят жабы. Для художника-старообрядца слугами сатаны являлись Никон и Петр I, поэтому своим апокалиптическим монстрам он придал их портретные черты.
Источник: Российская национальная библиотека.
Залесец.
#русское #старообрядцы
Когда в 406 г. Афины победили спартанцев в морской битве при Аргинусских островах, стратеги из-за налетевшей бури не смогли вытащить и похоронить плавающие в море трупы, после их возвращения в город народ счёл это страшным преступлением, и верховный суд приговорил всех военачальников к смерти. [Ксен. Греч. ист. I. VII]
Forwarded from Возвращение в Брайдсхед
25 марта католическая церковь отмечает праздник Благовещения. По этому случаю картина Бенедетто Бонфильи из Национальной галереи Умбрии (Перуджа). Ок. 1455.
Это очень необычное Благовещение. Во-первых, вместо традиционного голубя (Святого Духа) на полотне присутствует сам Бог-отец (верхний левый угол). Во-вторых, между Девой и архангелом Гавриилом расположился апостол Лука, записывающий увиденное, и его верный спутник, телец (по которому мы, собственно, и опознаем святого).
Присутствие Луки здесь сколь неожиданно, столь и логично. Ведь именно в его Евангелии описана сцена Благовещения.
Это очень необычное Благовещение. Во-первых, вместо традиционного голубя (Святого Духа) на полотне присутствует сам Бог-отец (верхний левый угол). Во-вторых, между Девой и архангелом Гавриилом расположился апостол Лука, записывающий увиденное, и его верный спутник, телец (по которому мы, собственно, и опознаем святого).
Присутствие Луки здесь сколь неожиданно, столь и логично. Ведь именно в его Евангелии описана сцена Благовещения.
Во время Второй мировой войны Витгенштейн находился в Кембридже, там он часто ходил в кино, но каждый раз сильно возмущался пропагандистским роликам перед началом сеанса, в которых постоянно звучали призывы к тому, чтобы английская нация полностью уничтожила немецкую.
В одном из своих писем он пишет об этом:
«Сэр, это умилительно смешно видеть все споры, ведущиеся о вреде гангстерских фильмов для юношества, в то время как умы взрослых и детей планомерно отравляются отвратительной, худшего вида пропагандой Ванситтарта, которую представляют в кино новостные сводки и которым потворствуют.
Может ли быть что-то более скотское, чем международные новости? Злорадство над мёртвыми «гансами», над старыми немецкими городами, которые сравнивают с землей, немецкое гражданское население, которое ходит по руинам городов.
Каждый знает и никто не сомневается в неописуемых ужасах нацистского режима […], но когда они были в самом разгаре задолго до того, как началась война и даже после того, как она началась, мы мало о них слышали. Теперь, когда враг полностью перестал употреблять слова, все хорошо известные трюки камеры и даже гораздо более тошнотворные трюки комментаторов приведены в движение, представляя немцев (бездумному любителю кино) выглядеть как стая волков. Комментаторы — достойные ученики доктора Геббельса — худшего вида немцев.
Мы не пишем это письмо с тем, что могло бы быть безумным желанием открыть глаза слепому, но чтобы направить внимание на ужасающее зло лгущей пропаганды — ростков самого нацизма». [Письмо без адресата. MS 151]
Витгенштейн быстро осознал миметическую природу насилия: враги, вступившие в войну, всегда стремятся к ответному действию, которое по их мнению должно «восстановить справедливость», но которое в конечном итоге лишь уравнивает их в ненависти по отношению друг к другу. Поэтому он ясно увидел, что английская пропаганда по смыслу своему была зеркальной копией пропаганды немецкой и по существу воспитывала в людях национальное чувство того же свойства, которое воспитывал в собственном населении их же враг. Когда в ходе этой зеркальной вражды один из врагов погибает, то второй, прикрываясь чувством собственной правоты и доставшейся победы, не замечает, что сам в ходе конфликта превратился в зеркальную копию своего врага (или по крайней мере усвоил какие-то из его свойств).
«Я и сейчас в унылой компании. Всё, по крайней мере отчасти, из-за войны, которая, как мне кажется, становится всё более и более ужасной и идёт к концу. Интересно, так ли близок конец как кажется тем, кто уже забронировал места на марш победы? Новостные сводки в кино становятся все более скотскими и злорадными с каждой неделей. Немцы счастливчики, потому что их «переу́чиватели» уже назначены, но кто переучит англичан?» [Письмо жене Раша Риза. 8 апреля 1945 года]
Проблема усиливается ещё и тем, что реальными субъектами политики в условиях национальных государств могут быть только страны и их правительства, а это значит, что всё многообразие человеческих намерений упрощается до намерения самого этого государства.
«Нельзя ли также представить себе, чтобы множество людей имело некое намерение, исполняло его, причем ни один из них не имел этого намерения? Так, правительство может иметь намерения, которых не имеет ни один человек». [Zettel, 48]
В одном из своих писем он пишет об этом:
«Сэр, это умилительно смешно видеть все споры, ведущиеся о вреде гангстерских фильмов для юношества, в то время как умы взрослых и детей планомерно отравляются отвратительной, худшего вида пропагандой Ванситтарта, которую представляют в кино новостные сводки и которым потворствуют.
Может ли быть что-то более скотское, чем международные новости? Злорадство над мёртвыми «гансами», над старыми немецкими городами, которые сравнивают с землей, немецкое гражданское население, которое ходит по руинам городов.
Каждый знает и никто не сомневается в неописуемых ужасах нацистского режима […], но когда они были в самом разгаре задолго до того, как началась война и даже после того, как она началась, мы мало о них слышали. Теперь, когда враг полностью перестал употреблять слова, все хорошо известные трюки камеры и даже гораздо более тошнотворные трюки комментаторов приведены в движение, представляя немцев (бездумному любителю кино) выглядеть как стая волков. Комментаторы — достойные ученики доктора Геббельса — худшего вида немцев.
Мы не пишем это письмо с тем, что могло бы быть безумным желанием открыть глаза слепому, но чтобы направить внимание на ужасающее зло лгущей пропаганды — ростков самого нацизма». [Письмо без адресата. MS 151]
Витгенштейн быстро осознал миметическую природу насилия: враги, вступившие в войну, всегда стремятся к ответному действию, которое по их мнению должно «восстановить справедливость», но которое в конечном итоге лишь уравнивает их в ненависти по отношению друг к другу. Поэтому он ясно увидел, что английская пропаганда по смыслу своему была зеркальной копией пропаганды немецкой и по существу воспитывала в людях национальное чувство того же свойства, которое воспитывал в собственном населении их же враг. Когда в ходе этой зеркальной вражды один из врагов погибает, то второй, прикрываясь чувством собственной правоты и доставшейся победы, не замечает, что сам в ходе конфликта превратился в зеркальную копию своего врага (или по крайней мере усвоил какие-то из его свойств).
«Я и сейчас в унылой компании. Всё, по крайней мере отчасти, из-за войны, которая, как мне кажется, становится всё более и более ужасной и идёт к концу. Интересно, так ли близок конец как кажется тем, кто уже забронировал места на марш победы? Новостные сводки в кино становятся все более скотскими и злорадными с каждой неделей. Немцы счастливчики, потому что их «переу́чиватели» уже назначены, но кто переучит англичан?» [Письмо жене Раша Риза. 8 апреля 1945 года]
Проблема усиливается ещё и тем, что реальными субъектами политики в условиях национальных государств могут быть только страны и их правительства, а это значит, что всё многообразие человеческих намерений упрощается до намерения самого этого государства.
«Нельзя ли также представить себе, чтобы множество людей имело некое намерение, исполняло его, причем ни один из них не имел этого намерения? Так, правительство может иметь намерения, которых не имеет ни один человек». [Zettel, 48]
вообще конечно
Во время Второй мировой войны Витгенштейн находился в Кембридже, там он часто ходил в кино, но каждый раз сильно возмущался пропагандистским роликам перед началом сеанса, в которых постоянно звучали призывы к тому, чтобы английская нация полностью уничтожила…
Проблема, которая создаётся в результате редукции всего многообразия человеческих отношений до социальной оппозиции добра и зла разделял и Виктор Голланц (Витгенштейн переписывался с ним) — британский правозащитник, будучи евреем, боролся с немецким нацизмом и антисемитизмом, однако в 1945 г. выступил в защиту немцев, потребовав более гуманного обращения с пленными и выступил против превращения немцев в нацию-изгоев.
Он пишет Витгенштейну:
«В британских фильмах военного времени редко вводилась идея хорошего немца, а если и вводилась, она отступала от общественного мнения, на которое огромное влияние оказывал феномен под названием ванситтартизм. В серии репортажей, созданных службой иновещания, в конце 40-х Лордом Ванситтартом, который был заместителем министра иностранных дел Великобритании, немцы изображались как исторически жестокие и агрессивные, а нацизм просто как высшее провозглашение их характеристики как нации».
Справедливое возмездие — это обширная тема, но и Голланц и Витгенштейн ясно улавливают интуицию, некогда найденную Сократом, согласно с которой нарушение справедливости вредно прежде всего для того, кто эту справедливость нарушает, а не для того в отношении кого она нарушается. Более того, это единственный выход из принципа Талиона, смысл которого состоит в возмещении арифметической пропорции ущерба, то есть не в прекращении вражды, но в постоянном увеличении насилия, пока в нём не будет достигнут полный паритет, либо одна из сторон не будет полностью уничтожена.
Витгенштейн продолжает:
«Я хотел бы выразить моё восхищение прекрасной психологической техникой и фильмами с пропаганды Ванситтарта и прочих, теперь полностью проявляемой в наших новостных сводках в кино. Целесообразно от наших врагов-репортёров, новостных сводок и их спонсоров — Министерства пропаганды узнать многое о докторе Геббельсе, и к чему он мог стремиться.
Медленное крещендо ужасов немецких лагерей, которые как давно известно, власти освободили, показывает в фильмах почти полное утаивание всей правды о безнадёжной борьбе масс немцев против нацизма и ужасные страдания немцев при том режиме. Театральный тон справедливости и правоты справедливого возмущения, с которым комментаторы преподносят это при чистой лирике Лорда Ванситтарта, […] сдержанный тон, с которым он покрывает безжалостность и жестокость, заставляет думать, что такая пропаганда идеально подошла бы стране, которая готовилась стать фашистской сама.
Есть всего несколько пунктов, по которым, я думаю, эти новостные сводки могут перебарщивать. Можно утверждать, что даже самая не думающая аудитория спросит себя: «желательнее ли за самые ужасные преступления нацизма понести более ужасное наказание, чем полное опустошение Германии, смерть и заключение всех их мужчин и юношей, которые, когда они будут освобождены, не будут иметь в жизни никакого будущего, и действительное преобразование Германии в огромный тюремный лагерь с голодными смертями, болезнями и нуждой»? Учитывая настоящие факты, какое бо́льшее наказание вы желаете нанести нации?»
Он пишет Витгенштейну:
«В британских фильмах военного времени редко вводилась идея хорошего немца, а если и вводилась, она отступала от общественного мнения, на которое огромное влияние оказывал феномен под названием ванситтартизм. В серии репортажей, созданных службой иновещания, в конце 40-х Лордом Ванситтартом, который был заместителем министра иностранных дел Великобритании, немцы изображались как исторически жестокие и агрессивные, а нацизм просто как высшее провозглашение их характеристики как нации».
Справедливое возмездие — это обширная тема, но и Голланц и Витгенштейн ясно улавливают интуицию, некогда найденную Сократом, согласно с которой нарушение справедливости вредно прежде всего для того, кто эту справедливость нарушает, а не для того в отношении кого она нарушается. Более того, это единственный выход из принципа Талиона, смысл которого состоит в возмещении арифметической пропорции ущерба, то есть не в прекращении вражды, но в постоянном увеличении насилия, пока в нём не будет достигнут полный паритет, либо одна из сторон не будет полностью уничтожена.
Витгенштейн продолжает:
«Я хотел бы выразить моё восхищение прекрасной психологической техникой и фильмами с пропаганды Ванситтарта и прочих, теперь полностью проявляемой в наших новостных сводках в кино. Целесообразно от наших врагов-репортёров, новостных сводок и их спонсоров — Министерства пропаганды узнать многое о докторе Геббельсе, и к чему он мог стремиться.
Медленное крещендо ужасов немецких лагерей, которые как давно известно, власти освободили, показывает в фильмах почти полное утаивание всей правды о безнадёжной борьбе масс немцев против нацизма и ужасные страдания немцев при том режиме. Театральный тон справедливости и правоты справедливого возмущения, с которым комментаторы преподносят это при чистой лирике Лорда Ванситтарта, […] сдержанный тон, с которым он покрывает безжалостность и жестокость, заставляет думать, что такая пропаганда идеально подошла бы стране, которая готовилась стать фашистской сама.
Есть всего несколько пунктов, по которым, я думаю, эти новостные сводки могут перебарщивать. Можно утверждать, что даже самая не думающая аудитория спросит себя: «желательнее ли за самые ужасные преступления нацизма понести более ужасное наказание, чем полное опустошение Германии, смерть и заключение всех их мужчин и юношей, которые, когда они будут освобождены, не будут иметь в жизни никакого будущего, и действительное преобразование Германии в огромный тюремный лагерь с голодными смертями, болезнями и нуждой»? Учитывая настоящие факты, какое бо́льшее наказание вы желаете нанести нации?»
вообще конечно
Проблема, которая создаётся в результате редукции всего многообразия человеческих отношений до социальной оппозиции добра и зла разделял и Виктор Голланц (Витгенштейн переписывался с ним) — британский правозащитник, будучи евреем, боролся с немецким нацизмом…
Ну и наконец о том, как толпа, путающая различение добра и зла с требованием занять правильную позицию, подавляет мышление у людей наиболее совестливых и склонных к справедливости.
«Конечно, у жестокости нет лучшего союзника, чем слащавое мышление и сентиментальность.
[…] Разве не благоразумно побуждать публику никогда не забывать зверств немцев, в то время как хорошая память может напомнить о преданной в Мюнхене Чехословакии, когда ужасы немецких лагерей уже были хорошо известны британцам. Многие достойные люди, у которых болит сердце от этой пропаганды не разрешают себе говорить об этом, не разрешают признаться даже перед самими собой, потому что они боятся, что возможно, их посчитают бездушными, теми, кто просто недостаточно сильно желает «предстать перед фактами», хотя на самом деле они просто думают, что:
1. За все эти ужасы уже заплачено;
2. То, что они видят — не порочность немецкой нации в особенности, а скорее то, что могло скоро случиться в стране, в которой худшие элементы по какой-то причине поднялись наверх;
3. Можно только надеяться, что похожие вещи не случатся в этой стране;
4. Если что-то приведет к этому [нацизму], то как раз та самая пропаганда, которую сейчас проводит правительство;
5. Ничего хорошего, ничего даже полезного в этой стране не может вырасти из отношения, которое по сути тоже самое, что и отношение нацистов, но направленное в этот раз против немецкой нации, а не против евреев».
«Конечно, у жестокости нет лучшего союзника, чем слащавое мышление и сентиментальность.
[…] Разве не благоразумно побуждать публику никогда не забывать зверств немцев, в то время как хорошая память может напомнить о преданной в Мюнхене Чехословакии, когда ужасы немецких лагерей уже были хорошо известны британцам. Многие достойные люди, у которых болит сердце от этой пропаганды не разрешают себе говорить об этом, не разрешают признаться даже перед самими собой, потому что они боятся, что возможно, их посчитают бездушными, теми, кто просто недостаточно сильно желает «предстать перед фактами», хотя на самом деле они просто думают, что:
1. За все эти ужасы уже заплачено;
2. То, что они видят — не порочность немецкой нации в особенности, а скорее то, что могло скоро случиться в стране, в которой худшие элементы по какой-то причине поднялись наверх;
3. Можно только надеяться, что похожие вещи не случатся в этой стране;
4. Если что-то приведет к этому [нацизму], то как раз та самая пропаганда, которую сейчас проводит правительство;
5. Ничего хорошего, ничего даже полезного в этой стране не может вырасти из отношения, которое по сути тоже самое, что и отношение нацистов, но направленное в этот раз против немецкой нации, а не против евреев».
Forwarded from марево
Над белесым востоком
день последний Христов –
наливается соком,
как весенний росток. –
Слаб – и кроток – и хрупок –
и мешает ему
моей плоти обрубок,
запеленатый в тьму, –
словно свиток и сверток.
Но упорством меня
он поднимет из мертвых
и поставит стоймя.
Смерти длинную тряпку
размотает – и мне
станет голо и зябко.
И увижу во мгле
вниз сошедшее небо –
луг, седой от росы,
предназначенный бегу
ног счастливых, босых.
день последний Христов –
наливается соком,
как весенний росток. –
Слаб – и кроток – и хрупок –
и мешает ему
моей плоти обрубок,
запеленатый в тьму, –
словно свиток и сверток.
Но упорством меня
он поднимет из мертвых
и поставит стоймя.
Смерти длинную тряпку
размотает – и мне
станет голо и зябко.
И увижу во мгле
вниз сошедшее небо –
луг, седой от росы,
предназначенный бегу
ног счастливых, босых.
На трамвае рабочий говорит: «Довольно, повоевали, пора и мир!», а солдаты угрюмо молчат.
Два лозунга: 1) «Мир без аннексий и контрибуций» с хвостиком: ну, а если они не хотят, то воевать!
2) Война до полной победы с тайным хвостиком: «А тогда разберемся!»
За вторую формулу в стране большинство, первая — официальный лозунг нынешней власти: Совета рабочих и солдатских депутатов. Все зависит от того, насколько, как сумеет поставить себя Совет, чтобы приобрести доверие всюду.
Многим непонятен призыв к миру Совета, думают, что этот мир (подобно крестьянскому лозунгу «земли» — разъяснить) значит, слабость, а на деле это призыв сильный, более сильный, чем «Война!»: мир всего мира — то, о чем молятся только в молитве «О мире всего мира!», — это признается рабочими.
Воззвание к народам мира о мире без аннексий и контрибуций имеет недостаток один, что оно отвлеченно и выражено языком (аннексий и контрибуций), мало понятным для простого народа. Между тем это совершенно то же самое, о чем с детства столько лет мы слышали в церкви, когда дьякон, потряхивая кудрявыми волосами, возглашает: «О мире всего мира Господу помолимся!»
Я сказал об этом своему соседу в Совете депутатов, и он ответил мне на это:
— Правда ваша, но только теперь к Богу приближает нас не молитва, а правда и дело!
2 Апреля. Вот и Пасха пришла. Первую весну в своей жизни я не чувствую ее и не волнует меня, что где-то на реках русских лед ломится, и птицы летят к нам с юга, и земля, оттаивая, дышит. Потому что война, а когда война, то лишаешься не только тишины душевной, а даже стремления к ней.
Мы ходили к заутрене с Ремизовыми в Синодскую церковь, «О мире всего мира!» — возглашают в церкви, а в душе уродливо отвечает: «О мире без аннексий и контрибуций». И как сопоставишь это в церкви и то, что совершается у людей, то нет соответствия. Как ни велико деяние, как ни торжественны эти похороны красных гробов, но сюда ничего не попадает. И не славой воскресшего Христа озарены лица бабушки русской революции, Плеханова и всех таких.
[Михаил Пришвин. Дневники. 1917]
Два лозунга: 1) «Мир без аннексий и контрибуций» с хвостиком: ну, а если они не хотят, то воевать!
2) Война до полной победы с тайным хвостиком: «А тогда разберемся!»
За вторую формулу в стране большинство, первая — официальный лозунг нынешней власти: Совета рабочих и солдатских депутатов. Все зависит от того, насколько, как сумеет поставить себя Совет, чтобы приобрести доверие всюду.
Многим непонятен призыв к миру Совета, думают, что этот мир (подобно крестьянскому лозунгу «земли» — разъяснить) значит, слабость, а на деле это призыв сильный, более сильный, чем «Война!»: мир всего мира — то, о чем молятся только в молитве «О мире всего мира!», — это признается рабочими.
Воззвание к народам мира о мире без аннексий и контрибуций имеет недостаток один, что оно отвлеченно и выражено языком (аннексий и контрибуций), мало понятным для простого народа. Между тем это совершенно то же самое, о чем с детства столько лет мы слышали в церкви, когда дьякон, потряхивая кудрявыми волосами, возглашает: «О мире всего мира Господу помолимся!»
Я сказал об этом своему соседу в Совете депутатов, и он ответил мне на это:
— Правда ваша, но только теперь к Богу приближает нас не молитва, а правда и дело!
2 Апреля. Вот и Пасха пришла. Первую весну в своей жизни я не чувствую ее и не волнует меня, что где-то на реках русских лед ломится, и птицы летят к нам с юга, и земля, оттаивая, дышит. Потому что война, а когда война, то лишаешься не только тишины душевной, а даже стремления к ней.
Мы ходили к заутрене с Ремизовыми в Синодскую церковь, «О мире всего мира!» — возглашают в церкви, а в душе уродливо отвечает: «О мире без аннексий и контрибуций». И как сопоставишь это в церкви и то, что совершается у людей, то нет соответствия. Как ни велико деяние, как ни торжественны эти похороны красных гробов, но сюда ничего не попадает. И не славой воскресшего Христа озарены лица бабушки русской революции, Плеханова и всех таких.
[Михаил Пришвин. Дневники. 1917]
Forwarded from roguelike theory
Элизиер Юдковский, жрец рационализма (вы слышали о и не стали читать его фанфик про "Гарри Поттера и методы рационального мышления"), который все последние годы боролся с ужасным ИИ из будущего, который нас всех сожрёт, наконец написал, что эту свою борьбу он явно проиграл и теперь его задача – найти способ для человечества "умереть достойно" (пост "первоапрельский", но абсолютно искренний). Чтобы измерить достоинство каждой человеческой смерти, он вводит "единицы достоинства" – бонусные очки за безнадежные попытки спасти мир, награда за заведомо неэффективные и безнадежные действия, призванные таким образом экономически объяснить и поощрить всевозможный героизм, от которого он отказываться пока не готов.
Я выслушал свой внутренний поток банальных возражений... У меня просто не очень хорошо с бухгалтериями добродетелей, и вообще с этикой связанной с расчетами, потому что я не очень понимаю, чем одно число от другого отличается (только не надо мне объяснять, что разница это еще какое-то третье число). Но вообще есть что-то красивое в том, как люди сталкиваются со своей неудачей, со своей гибелью, или – с неудачей пропаганды собственных параноидальных фантазий о гибели, которая особенно ужасна, потому что тройная: и вроде как гибель, но как-то не получается погибнуть, и не получается никого в этой гибели убедить... Так что я решил не хейт-ридить, а отдался какому-то возвышенному настроению, и думал, что мне есть чему там поучиться, например такого рода размышлениям: "Сам я возьму отпуск, и вообще расслаблюсь немножко, потому что я уже заработал немало очков достоинства": вот, героизм здорового человека, не всякий этический дискурс такое может. (Может, в этом и секрет, и дискурсы эффективности это на самом деле дискурсы отказа от неэффективных вещей, а отказ от последних это уж действительно отпуск, который всегда с тобой).
Невозможно не подумать о том, что ведь в итоге как обычно окажется, что ИИ нас всех сожрёт, и меня будут снова спрашивать, где я был 8 лет. Хотя я не могу понять, что для меня на самом деле поменялось? Не считая вещей, про которые я зачем-то спорил, в общем-то по поводу всех конспирационных теорий у меня одинаковая установка: 1. они на 90% абсолютно верны, причем именно в том, что касается максимума людей 2. знание фактов и вопрос об истине не имеет никакого практического эффекта, и любые практические действия на основе этих теорий не имеют смысла. Вот и про ИИ, когда он нас всех жрать будет, и с меня спросят за 8 лет, я так и скажу, что все 8 лет повторял, что он нас давно уже всех жрёт, и водителей убера и теоретиков телеграма. И в концов чего уж я точно не понимаю, это чем именно работа за очки достоинства так уж отличается от порабощения искусственным интеллектом.
Я выслушал свой внутренний поток банальных возражений... У меня просто не очень хорошо с бухгалтериями добродетелей, и вообще с этикой связанной с расчетами, потому что я не очень понимаю, чем одно число от другого отличается (только не надо мне объяснять, что разница это еще какое-то третье число). Но вообще есть что-то красивое в том, как люди сталкиваются со своей неудачей, со своей гибелью, или – с неудачей пропаганды собственных параноидальных фантазий о гибели, которая особенно ужасна, потому что тройная: и вроде как гибель, но как-то не получается погибнуть, и не получается никого в этой гибели убедить... Так что я решил не хейт-ридить, а отдался какому-то возвышенному настроению, и думал, что мне есть чему там поучиться, например такого рода размышлениям: "Сам я возьму отпуск, и вообще расслаблюсь немножко, потому что я уже заработал немало очков достоинства": вот, героизм здорового человека, не всякий этический дискурс такое может. (Может, в этом и секрет, и дискурсы эффективности это на самом деле дискурсы отказа от неэффективных вещей, а отказ от последних это уж действительно отпуск, который всегда с тобой).
Невозможно не подумать о том, что ведь в итоге как обычно окажется, что ИИ нас всех сожрёт, и меня будут снова спрашивать, где я был 8 лет. Хотя я не могу понять, что для меня на самом деле поменялось? Не считая вещей, про которые я зачем-то спорил, в общем-то по поводу всех конспирационных теорий у меня одинаковая установка: 1. они на 90% абсолютно верны, причем именно в том, что касается максимума людей 2. знание фактов и вопрос об истине не имеет никакого практического эффекта, и любые практические действия на основе этих теорий не имеют смысла. Вот и про ИИ, когда он нас всех жрать будет, и с меня спросят за 8 лет, я так и скажу, что все 8 лет повторял, что он нас давно уже всех жрёт, и водителей убера и теоретиков телеграма. И в концов чего уж я точно не понимаю, это чем именно работа за очки достоинства так уж отличается от порабощения искусственным интеллектом.
Жизнь человека не стоит ничего, ибо даётся ему на условиях безвозмездного дара. Она обретает ценность лишь в отношении к смыслу, который связывает наше временное пребывание в осязаемом мире со стремлением к вечности.
Человек, который это стремление отрицает и ставит пределом собственного существования лишь необозримый мир материи, помещает свою жизнь в один из самых ужасных логических парадоксов, доступных его уму. Он одновременно признаёт полную случайность всего сущего и происходящего, ибо мир не имеет внешней причины, и в то же самое время каждый раз оказывается порабощён неисчислимым множеством обстоятельств, ввиду того, что мир, в котором он живёт, физически полностью детерминирован.
Единственный способ, которым можно спасти присутствие в жизни хоть какого-то смысла, это вынести его за скобки мира, то есть признать вечность — некоторое метафизическое условие собственного существования.
Современный культ жизни отвратителен именно в том смысле, что он не основан ни на чём, кроме нелепой случайности и не требует для себя ничего, кроме безопасности, комфорта и облизывания пирамиды Маслоу. Во все времена, кроме самых падших, подобная жизнь считалась уделом рабов.
Человек, который это стремление отрицает и ставит пределом собственного существования лишь необозримый мир материи, помещает свою жизнь в один из самых ужасных логических парадоксов, доступных его уму. Он одновременно признаёт полную случайность всего сущего и происходящего, ибо мир не имеет внешней причины, и в то же самое время каждый раз оказывается порабощён неисчислимым множеством обстоятельств, ввиду того, что мир, в котором он живёт, физически полностью детерминирован.
Единственный способ, которым можно спасти присутствие в жизни хоть какого-то смысла, это вынести его за скобки мира, то есть признать вечность — некоторое метафизическое условие собственного существования.
Современный культ жизни отвратителен именно в том смысле, что он не основан ни на чём, кроме нелепой случайности и не требует для себя ничего, кроме безопасности, комфорта и облизывания пирамиды Маслоу. Во все времена, кроме самых падших, подобная жизнь считалась уделом рабов.
вообще конечно
Есть и такая библиография. [Эрвин Панофский. Ренессанс и «Ренессансы» в искусстве Запада. 1960]
Но долго ли ждать того дня, когда не нужно будет всерьез читать очередное феминистское прочтение Платона или анализ римских надгробий через акторно-сетевую теорию? Вот вопрос.
Приложил руку к обложке нового номера VOX'а, а вам рекомендую приложить к нему свой ум.
Forwarded from разнообразие глаз
Адам и Ева начинают работать. Псалтирь Кэрроу. fol. 22v. сер. 13 в.