Неожиданно лиричный Пригов.
Трансгрессия из быта в вечность, кстати, один из любимых его приемов: стихотворение начинается как ироническая деревенская пастораль, а затем почти незаметно превращается в описание путешествия души сквозь сферическое озеро по загробному миру. Читая последнюю строфу, невозможно не вспомнить «Остров мертвых» Бёклина.
[1977]
Трансгрессия из быта в вечность, кстати, один из любимых его приемов: стихотворение начинается как ироническая деревенская пастораль, а затем почти незаметно превращается в описание путешествия души сквозь сферическое озеро по загробному миру. Читая последнюю строфу, невозможно не вспомнить «Остров мертвых» Бёклина.
[1977]
Прочитал довольно мутный роман Юрия Тынянова «Смерть Вазир–Мухтара» о последнем годе жизни Грибоедова. Мутный здесь — его достоинство и недостаток одновременно. Этот текст дышит модерном, чувством неустойчивой реальности и потому, как и почти любое модернистское произведение, не имеет среднего уровня, то есть обходится со своим читателем так, будто тот вынужден смотреть спектакль при опущенном занавесе. Модернистские тексты как никакие другие боятся оказаться понятными, они навязчиво избегают ясности, ибо в их представлении понятность исключает понимание. Захватить внимание может только то, что вызывает недоумение, что остаётся чужим даже после самого пристального взгляда. Тынянов следует этой интуиции почти без отклонений.
Внутри романа вам всегда известна общая фабульная диспозиция, вид свысока: вот Грибоедов на приёме у Нессельроде, а вот он пришёл в театр, где играет одна из его возлюбленных, тут он по дороге на Кавказ, на приёме в шахском дворце и т.д., история движется просто, последовательно и почти линейно. С другой стороны, повествование всё время вглядывается в частности сквозь увеличительное стекло: в обрывки чужих мыслей, в халат Чаадаева цвета московского пожара, в баки Голенищева, в нафабренные усы Чернышева и румяные щеки Бенкендорфа, в поступки этих людей, резкие, прерывистые, написанные так, будто они не имеют причины. Почти все мотивы здесь скрыты, а отношения между людьми неизвестны, даже главный злодей плетёт свой английский заговор без ведома читателя. В этом мутном мареве далеко не каждый сможет найти удовольствие. Изымая из романа проработанность сценических обстоятельств, превращая его в сюжетную энтимему, Тынянов делает свой текст скорее похожим на поэзию, и, видимо, так его и стоит читать. Это невероятно изобретательная литература, каждая глава удивляет вас каким-то новым филологическим приёмом, текст полон сияющих метафор и острых слов, но выскакивают они словно ножи из непроглядного тумана.
Что в конечном итоге спасает роман от забвения в потоке схожих модернистских текстов (помимо фамилии автора и филологического изящества, с которым он написан), так это выбор темы и материал — историко-биографический роман о Грибоедове, изобилующий точными деталями и знакомыми именами, по прочтении которого вы не узнаете о Грибоедове почти ничего, как ничего не узнаете о времени декабристов, зато что-то поймёте о времени вообще. Разрушая привычку к понятной повествовательности, говоря о культурном каноне на неожиданном языке, роман задаёт правильную дистанцию, то самое любимое формалистами «остранение», возникающее из динамического напряжения между школьным образом русской классической литературы и общеевропейским деконструктивистским стилем письма эпохи модерна.
Когда на первых страницах романа звучит фраза «Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их», вы считываете её не только как характеристику растоптанной эпохи декабристов, но и как высказывание о несвоевременности и неуместности нашей жизни вообще. Двойственная темпоральность сопровождает почти каждое слово в романе. Грибоедова эта собственная неуместность мучает постоянно, он всегда не там, где хотел бы быть, планы его кажутся чуждыми людям, которым он их излагает, даже собственная фамилия его путается с фамилией его слуги, переплетается с частями мёртвых тел, в которых он затерялся после зверской расправы толпы. Останки его в конечном счёте превращаются в «Грибоеда» и остаются неузнанными Пушкиным, встретившим их на горной кавказской тропе.
Если этот роман и стоит читать, то с пониманием, что он написан о несвоевременном человеке, который своей судьбой раскрывает эту несвоевременность в нас. Странное несовпадение нашей жизни и хода истории, чувство, которое настигает нас вместе с хрустом костей эпохи, снова сменившей направление своего движения чересчур быстро.
Внутри романа вам всегда известна общая фабульная диспозиция, вид свысока: вот Грибоедов на приёме у Нессельроде, а вот он пришёл в театр, где играет одна из его возлюбленных, тут он по дороге на Кавказ, на приёме в шахском дворце и т.д., история движется просто, последовательно и почти линейно. С другой стороны, повествование всё время вглядывается в частности сквозь увеличительное стекло: в обрывки чужих мыслей, в халат Чаадаева цвета московского пожара, в баки Голенищева, в нафабренные усы Чернышева и румяные щеки Бенкендорфа, в поступки этих людей, резкие, прерывистые, написанные так, будто они не имеют причины. Почти все мотивы здесь скрыты, а отношения между людьми неизвестны, даже главный злодей плетёт свой английский заговор без ведома читателя. В этом мутном мареве далеко не каждый сможет найти удовольствие. Изымая из романа проработанность сценических обстоятельств, превращая его в сюжетную энтимему, Тынянов делает свой текст скорее похожим на поэзию, и, видимо, так его и стоит читать. Это невероятно изобретательная литература, каждая глава удивляет вас каким-то новым филологическим приёмом, текст полон сияющих метафор и острых слов, но выскакивают они словно ножи из непроглядного тумана.
Что в конечном итоге спасает роман от забвения в потоке схожих модернистских текстов (помимо фамилии автора и филологического изящества, с которым он написан), так это выбор темы и материал — историко-биографический роман о Грибоедове, изобилующий точными деталями и знакомыми именами, по прочтении которого вы не узнаете о Грибоедове почти ничего, как ничего не узнаете о времени декабристов, зато что-то поймёте о времени вообще. Разрушая привычку к понятной повествовательности, говоря о культурном каноне на неожиданном языке, роман задаёт правильную дистанцию, то самое любимое формалистами «остранение», возникающее из динамического напряжения между школьным образом русской классической литературы и общеевропейским деконструктивистским стилем письма эпохи модерна.
Когда на первых страницах романа звучит фраза «Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их», вы считываете её не только как характеристику растоптанной эпохи декабристов, но и как высказывание о несвоевременности и неуместности нашей жизни вообще. Двойственная темпоральность сопровождает почти каждое слово в романе. Грибоедова эта собственная неуместность мучает постоянно, он всегда не там, где хотел бы быть, планы его кажутся чуждыми людям, которым он их излагает, даже собственная фамилия его путается с фамилией его слуги, переплетается с частями мёртвых тел, в которых он затерялся после зверской расправы толпы. Останки его в конечном счёте превращаются в «Грибоеда» и остаются неузнанными Пушкиным, встретившим их на горной кавказской тропе.
Если этот роман и стоит читать, то с пониманием, что он написан о несвоевременном человеке, который своей судьбой раскрывает эту несвоевременность в нас. Странное несовпадение нашей жизни и хода истории, чувство, которое настигает нас вместе с хрустом костей эпохи, снова сменившей направление своего движения чересчур быстро.
Но вообще, остроумия одних только сравнений уже будет достаточно, чтобы не пожалеть о потерянном времени.
> Истлевшими глазами цвета жидкой пыли он посмотрел на товарищей и улыбнулся.
> ...а на руках блестели перстни, толстые, как черви.
> Серый цвет императорского сюртука был облачным, как дурная погода под Москвой, лицо его было устроено просто, как латинская проза.
> Покрытая черными холстами, лежала колонна, как труп морской рыбы времен потопа.
> Истлевшими глазами цвета жидкой пыли он посмотрел на товарищей и улыбнулся.
> ...а на руках блестели перстни, толстые, как черви.
> Серый цвет императорского сюртука был облачным, как дурная погода под Москвой, лицо его было устроено просто, как латинская проза.
> Покрытая черными холстами, лежала колонна, как труп морской рыбы времен потопа.
В книге Натальи Лебиной «Советская повседневность: нормы и аномалии» описывается брошюра с рекомендациями к проведению карнавала, которые в 1937 г. выпустил Свердловский областной дом народного творчества. В ней регламентировались возможные виды костюмов.
...устроители карнавала должны добиваться, чтобы праздник выглядел современно, отвечал задачам дня. В этих целях им надлежит, не увлекаясь примерами прошлого, создавать карнавальные костюмы прежде всего на следующие главные и основные темы:
1. Сталинская конституция (отдельные статьи).
2. Счастливая мать.
3. «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее» (Сталин)...
5. Отпор интервентам.
6. «Никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить».
Предлагалось также создать и костюмы отрицательных персонажей: «троцкист-предатель» и «шпион-диверсант».
Ну и разумеется:
«Пропуск карнавальных костюмов и масок можно разрешить, только после предварительной проверки. Для этого приглашаются представители редакции газеты, райлита, НКВД или милиции. Для них отводится отдельная комната, где производится регистрация костюмов и масок».
Лебина (по-моему удачно) называют всю эту карнавальную культуру «поздним тоталитарным гламуром».
...устроители карнавала должны добиваться, чтобы праздник выглядел современно, отвечал задачам дня. В этих целях им надлежит, не увлекаясь примерами прошлого, создавать карнавальные костюмы прежде всего на следующие главные и основные темы:
1. Сталинская конституция (отдельные статьи).
2. Счастливая мать.
3. «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее» (Сталин)...
5. Отпор интервентам.
6. «Никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить».
Предлагалось также создать и костюмы отрицательных персонажей: «троцкист-предатель» и «шпион-диверсант».
Ну и разумеется:
«Пропуск карнавальных костюмов и масок можно разрешить, только после предварительной проверки. Для этого приглашаются представители редакции газеты, райлита, НКВД или милиции. Для них отводится отдельная комната, где производится регистрация костюмов и масок».
Лебина (по-моему удачно) называют всю эту карнавальную культуру «поздним тоталитарным гламуром».
Forwarded from Парнасский пересмешник
Карта, показывающая распространение пельменей вдоль Великого Шелкового пути и других торговых маршрутов древности. Сегодня вы не увидите ничего более важного
Очередное доказательство того, что текст первичен по отношению к материальной реальности.
Forwarded from Смерть на рейве
Короче, как заработать денег. Есть такой писатель - Салман Рушди. В 1989 году иранское правительство объявило против Рушди фетву за роман "Сатанинские Стихи". Роман вполне богохульный. Он касается нескольких стихов из суры Ан-Наджим, которые произнёс дьявол, выдавая себя за Аллаха. Рушди прятался, девять лет жил под защитой спецслужб. Книга продалась. В Бомбее из-за неё случился погром, погибло двенадцать человек. Норвежскому издателю Рушди три раза выстрелили в живот. Аятолла Хомейни обратился к умме по радио и призвал правоверных мусульман отрезать писателю голову. Интересно, что государственные иранские фонды, (в т.ч. известный "Фонд Мучеников") скинулись и почти сразу объявили за голову Салмана Рушди награду. Сначала было шесть миллионов долларов, и периодически денег ещё докидывают неравнодушные государственные и негосударственные акторы. Рушди сейчас семьдесят, он живёт в Нью-Йорке, почти не прячется. Фетва действует. Смекаете, к чему мы? 6000000 USD за казнь пожилого литератора. Единственная проблема с этим планом - транспортировка головы в Иран, но мы в вас верим. Сам Рушди постмодернист. Он должен понять.
Мнимое разнообразие рынка.
Нам кажется, что рынок удовлетворяет все наши нужды, откликаясь на них безграничным разнообразием товаров. В сравнении с плановой экономикой — это бесспорно так. Однако, убаюкивающая внимательность невраждебная природа рынка в условиях глобального мира, где действуют суверенные государства, позволяет расширять область его влияния гораздо быстрее, чем старая экспансионистская политика XIX в., держащаяся на захвате территорий и ресурсов.
Имея в наличии деньги, как универсальный эквивалент эффективности, рынок всегда стремится эту эффективность довести до предела, что приводит не только расширению пространства действия, но и к стандартизации продуктов: Да, она не так заметна в сравнении, когда экономикой управляет один контрагент, но человеческие потребности не столь разнообразны, чтобы рынок не мог их не оптимизировать.
Например, некоторые современные корпорации, настолько влиятельны, что способны навязывать унифицированные пищевые привычки всему человечеству, сокращая бытовое разнообразие любой национальной кухни. И дело здесь не столько в еде, то есть в самом продукте, а в том, что вслед за унификацией товаров идёт и унификация культуры. Да, китайцы всё ещё не покупают молочные коктейли в Макдоналдсе, а в русский общепит иногда попадает окрошка или квас, но даже сами носители культуры начинают воспринимать традиционные русские блюда как своего рода экзотику.
То же самое происходит и с миром домашних животных, от чрезмерной селекции исчезают многие породы, так как ставки делаются лишь на наиболее эффективные из них. ООН пишет, что за последние 15 лет исчезло более сотни пород крупного рогатого скота. В Российской империи в 1869 г. существовало 52 основных вида крупного рогатого скота, сейчас — 9.
Разумеется, совершенно неважно какое количество сортов мяса вы можете купить в ближайшем магазине. Важно, что движение к унификации подчёркивает идею того, что мир человеческой культуры — это мир предельной уязвимости , ибо он старается быть устроен сообразно разуму, а значит не терпит пустой растраты сил и ресурсов.
В этом отношении он полностью противостоит природе. Веерный характер эволюции не считается с сопутствующими потерями, органическая жизнь использует все, даже самые призрачные возможности развития, уничтожая и порождая бесконечное богатство видов и форм. Природа слепа и пластична, но Анри Бергсон не зря назвал этот процесс «творческой эволюцией». Новое не приходит из мира идей, но достигается рекомбинацией материи, которая оказывается вынуждена адаптироваться к постоянно меняющимся обстоятельствам.
Цивилизация, переживающая глобальную унификацию, не только ставит себя в опасность ограниченного выбора перед угрозой внешней катастрофы. Она останавливает внутренний творческий процесс преодоления структурных противоречий насильственным насаждением универсального шаблона мышления.
«Созидательное разрушение» по Шумпетеру работает до тех пор, пока вы имеете разветвлённую сеть более или менее автономных культур способных учиться на ошибках другого. Взаимное цивилизационное влияние помогает лишь при условии сохранения этой автономности культуры.
Такие культуры экономически неэффективны, но они позволяют человеческому роду оставаться по образу природы живым и пластичным. Современному миру этой автономности, возможности оставаться выключенным из глобальных процессов, сильно не хватает.
Там, где побеждает глобальный рынок, никогда не расцветут сто цветов, там расцветёт один цветок, но в сотне разных оттенков.
Нам кажется, что рынок удовлетворяет все наши нужды, откликаясь на них безграничным разнообразием товаров. В сравнении с плановой экономикой — это бесспорно так. Однако, убаюкивающая внимательность невраждебная природа рынка в условиях глобального мира, где действуют суверенные государства, позволяет расширять область его влияния гораздо быстрее, чем старая экспансионистская политика XIX в., держащаяся на захвате территорий и ресурсов.
Имея в наличии деньги, как универсальный эквивалент эффективности, рынок всегда стремится эту эффективность довести до предела, что приводит не только расширению пространства действия, но и к стандартизации продуктов: Да, она не так заметна в сравнении, когда экономикой управляет один контрагент, но человеческие потребности не столь разнообразны, чтобы рынок не мог их не оптимизировать.
Например, некоторые современные корпорации, настолько влиятельны, что способны навязывать унифицированные пищевые привычки всему человечеству, сокращая бытовое разнообразие любой национальной кухни. И дело здесь не столько в еде, то есть в самом продукте, а в том, что вслед за унификацией товаров идёт и унификация культуры. Да, китайцы всё ещё не покупают молочные коктейли в Макдоналдсе, а в русский общепит иногда попадает окрошка или квас, но даже сами носители культуры начинают воспринимать традиционные русские блюда как своего рода экзотику.
То же самое происходит и с миром домашних животных, от чрезмерной селекции исчезают многие породы, так как ставки делаются лишь на наиболее эффективные из них. ООН пишет, что за последние 15 лет исчезло более сотни пород крупного рогатого скота. В Российской империи в 1869 г. существовало 52 основных вида крупного рогатого скота, сейчас — 9.
Разумеется, совершенно неважно какое количество сортов мяса вы можете купить в ближайшем магазине. Важно, что движение к унификации подчёркивает идею того, что мир человеческой культуры — это мир предельной уязвимости , ибо он старается быть устроен сообразно разуму, а значит не терпит пустой растраты сил и ресурсов.
В этом отношении он полностью противостоит природе. Веерный характер эволюции не считается с сопутствующими потерями, органическая жизнь использует все, даже самые призрачные возможности развития, уничтожая и порождая бесконечное богатство видов и форм. Природа слепа и пластична, но Анри Бергсон не зря назвал этот процесс «творческой эволюцией». Новое не приходит из мира идей, но достигается рекомбинацией материи, которая оказывается вынуждена адаптироваться к постоянно меняющимся обстоятельствам.
Цивилизация, переживающая глобальную унификацию, не только ставит себя в опасность ограниченного выбора перед угрозой внешней катастрофы. Она останавливает внутренний творческий процесс преодоления структурных противоречий насильственным насаждением универсального шаблона мышления.
«Созидательное разрушение» по Шумпетеру работает до тех пор, пока вы имеете разветвлённую сеть более или менее автономных культур способных учиться на ошибках другого. Взаимное цивилизационное влияние помогает лишь при условии сохранения этой автономности культуры.
Такие культуры экономически неэффективны, но они позволяют человеческому роду оставаться по образу природы живым и пластичным. Современному миру этой автономности, возможности оставаться выключенным из глобальных процессов, сильно не хватает.
Там, где побеждает глобальный рынок, никогда не расцветут сто цветов, там расцветёт один цветок, но в сотне разных оттенков.
вообще конечно
Мнимое разнообразие рынка. Нам кажется, что рынок удовлетворяет все наши нужды, откликаясь на них безграничным разнообразием товаров. В сравнении с плановой экономикой — это бесспорно так. Однако, убаюкивающая внимательность невраждебная природа рынка в условиях…
Ещё думаю, что современное расовое, гендерное и культурное diversity хоть и противостоит капитализму, на самом деле занимается в основном тем же самым, то есть старается включить человека в универсальную глобалистскую ценностную систему, эгалитарный характер которой уничтожает подлинно-автономное, онтологические разнообразие, подменяя его разнообразием акцидентным: много цветных волос и необычной одежды, но при этом довольно однородное мышление (хотя это относится к любому идеологизированному мышлению).
Образ поведения, который спасителен для души, не похож ни на какую активную деятельность. Такое поведение обозначается греческим словом ὑπομονή, которое довольно неудачно перевели на латинский как patientia (терпение). Это — ожидание, неуклонное внимание и верность без конца, способные выдержать любой удар. Лучше всего это представлено в образе раба, который бодрствует у ворот, чтобы открыть, как только постучит его господин. Он готов скорее умереть от голода и усталости, чем изменить своему служению. Пусть его товарищи кричат ему, окликают, толкают его — он даже не повернет головы. Пусть ему скажут, что господин умер, — даже если он поверит этому, то и тогда не пошевелится. Пусть скажут, что господин гневается на него и побьет, когда вернется, — он не пошевелится все равно.
Активно искать — вредно не только для любви, но и для понимания, ибо законы понимания подобны законам любви. Надо просто ожидать, когда решение геометрической задачи, когда смысл греческой или латинской фразы проникнет в душу. Это еще более верно для нового научного открытия, для хорошего стихотворения. Поиск приводит к ошибке. Это относится ко всякому истинному благу. Человеку не надо делать ничего другого, как ожидать блага и уклоняться от зла (Пс. 33:15). Мускульные усилия годятся лишь на то, чтобы отражать зло. Среди превратностей, из которых составляется человеческая жизнь, во всех ее областях, подлинная добродетель состоит в сопротивлении, в отказе от зла, — во всяком случае, именно так она проявляется. Но это ожидание блага и истины есть нечто более сильное, чем любые поиски.
[Симона Вейль. Формы неявной любви к Богу. 2012. с. 254—255]
Активно искать — вредно не только для любви, но и для понимания, ибо законы понимания подобны законам любви. Надо просто ожидать, когда решение геометрической задачи, когда смысл греческой или латинской фразы проникнет в душу. Это еще более верно для нового научного открытия, для хорошего стихотворения. Поиск приводит к ошибке. Это относится ко всякому истинному благу. Человеку не надо делать ничего другого, как ожидать блага и уклоняться от зла (Пс. 33:15). Мускульные усилия годятся лишь на то, чтобы отражать зло. Среди превратностей, из которых составляется человеческая жизнь, во всех ее областях, подлинная добродетель состоит в сопротивлении, в отказе от зла, — во всяком случае, именно так она проявляется. Но это ожидание блага и истины есть нечто более сильное, чем любые поиски.
[Симона Вейль. Формы неявной любви к Богу. 2012. с. 254—255]