В качестве примера совершенного имперфекта Барт приводит арию «E lucevan le stelle» (И блистали звёзды) из «Тоски» Пуччини, которую поёт Каварадосси, когда его выводят на крышу, чтобы казнить.

И блистали звёзды,
И земля была душистой,
Скрипела дверь в саду,
И шаг легко песка касался.
Вошла она, благоухая,
И упала в мои объятья.

О, где же те сладостные поцелуи и томные ласки,
Когда я, трепеща,
Освобождал её прекрасную фигуру от покровов!
Моя любовь, как сон, исчезла навсегда.
Час пробил,
И я умираю в отчаянии!
Я умираю в отчаянии!
Ещё никогда я так не любил жизнь!

#барт_фрагменты

Древнейший из мотивов влюблённости связан с идеей подчинения, пленения. Он оправдан, когда границы человеческих сообществ непроницаемы, женщина окружена стеной города или собственной семьи (отсюда же традиция похищать невесту). Культура утверждает способы преодоления этих границ, даже если они подразумевают войну.

Барт ссылается на Тахара Джедиди (Любовная поэзия Арабов, 1974): В арабском языке, например, есть слово фитна (فتنة), которое одновременно означает и хаос, смуту, войну и попытку сексуального обольщения.
#барт_фрагменты

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

В современной жизни характер любовных отношений переворачивается. Появляется общество — то есть социальное пространство со свободно проницаемыми границами, где люди формально равны. Необходимость в завоевании отпадает, вместо него появляется мотив соблазнения. Здесь открывается зловещий характер современных любовных отношений: нужно вывернуть всё так, чтобы твоё желание само начало желать тебя, превратить свой интерес в проявление как бы свободной воли другого человека. Мотив змея-искусителя.

Древний завоеватель не считается с волей сабинянки, превращая её в объект завоевания, но он и не подставляет, не обманывает её, он обходится с ней по крайней мере честно.
#барт_фрагменты

Что же касается указания на христианские корни этого переворота, то кажется, что Барт здесь прав, но с одной оговоркой: изначально рана требовала не только и не столько субъекта, сколько всеотзывчивости и единства с причиной ранения (любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас). У Яна ван Рёйсбрука — мистика XIV в. это отчётливо проговаривается:

...ибо состраданіе есть сердечная рана, которая заставляетъ любить всѣхъ людей и не можетъ быть излѣчена, пока какое-нибудь страданіе живетъ въ людяхъ, ибо Богъ предписалъ сердцу всѣ скорби и печали прежде всѣхъ другихъ добродѣтелей. И поэтому Христосъ говоритъ: «Блаженны огорченные, ибо они будутъ утѣшены»; именно, когда они пожнутъ въ радости то, что теперь сѣютъ, состраданіемъ, въ печали.

И далее:
...всѣ силы души готовы и желаютъ совершить требуемое Богомъ и Его единствомъ. Это приглашеніе есть излученіе Христа, вѣчнаго солнца, и причиняетъ такія великія радость и сладострастіе въ сердцѣ, и заставляетъ его такъ широко раскрываться, что снова его закрыть можно только съ мучительнымъ усиліемъ. Человѣкъ внутренно раненъ въ свое сердце и чувствуетъ язву любви. Быть раненымъ любовью—чувствованіе самое сладостное и мука самая тяжкая, какія только можно испытать. Быть раненымъ любовью, это — вѣрный признакъ, что наступитъ исцѣленіе. Эта духовная рана причиняетъ одновременно и добро и зло. Христосъ, истинное солнце, свѣтитъ и отражается въ раскрытомъ и раненомъ сердцѣ, и требуетъ новаго единства. (Рэйсбрукъ Удивительный. Одѣяніе духовнаго брака. 1910. Пер. Михаила Сизова).

Понятно, что такое требование не могло продержаться долго и скоро всё внимание отдаётся ране и страдающему субъекту. Боль требует безотлагательного внимания к себе, любить копьё, которое пронзает твою грудь оказывается слишком сложно. И даже у Иоанна Креста многие строки пронизаны вопросом к этой боли, страдающее «Я» в них звучит отчётливо. В отрывке душа (Невеста) обращается ко Христу с вопросом о своём страдании:

Да, я живу, но с болью,
где каждое дыханье — задыханье.
Любимый мой, любовью
сразив на поле брани,
моею раной стал и умираньем.

Зачем ты это сердце
так уязвил и сам не успокоил?
И, отворяя дверцы
в заветные покои,
ты не берёшь того, что сам присвоил?
(Песни души и её Жениха. Пер. Марии Игнатьевой).

Единение со Христом здесь, конечно, всё ещё спасает, но это пока XVI век, к тому же одна из его вершин, очень скоро останется только рана.
#барт_фрагменты

Рана. Horae ad usum romanum. Latin 1369. стр. 410. XV в.

I.
тишина не ночь
тишина не тьма
беспротивна она
и легка

там тогда
только слово витало
и порождало

слово — тьма — слово — ночь
буква — тьма — буква — ночь

тьма это слово огненное
взаимообусловленное

II.
горели реки
трубили трубы
время временилось
— и —
решилось
как будет всё

наполнено молчанием и снами
закрытыми предметами
безгласными вещами
и мертвецами
возлюбленными мертвецами
в пустырь по лестнице
сходящие ночами

III.
что тебе близко
что тебе снится
то тебе явится
что тебе явится
то тебе снится

заволокло к внеприимству
к сердцу лукавому
и неверному
не проснуться не выбраться
глупо молко пусто нелепо

IV.
он сказал
две руки это две стороны
ты попробуй найди отгадай
в какой царство твое спасено
— но —
как проснешься
запомни одно

если дети в тебя влюблены
значит
всё хорошо

Люблю «Куликово поле» Пригова, мне кажется, что это важное стихотворение, оно раскрывает человеку перспективу взгляда на живого Бога. Столетия теологии и философии Господа сильно принципиализировали — превратили его в МАШИНУ, выдающую благодать и наказание в зависимости от того как мы себя вели (или что прятали в сердце). Вот ты бросил в автомат монетку доброты — получил сахарный сухарик, выпало число греха — вот тебе бедность, неудачи и болезни. И в целом, наверное, так дело на самом деле и обстоит: кармический закон разумен, прост и понятен, мировая система стремится к равновесию, это первое объяснение, которое подспудно чувствует даже самый твердолобый агностик. Но кроме этого, намекает нам Пригов, в Боге ещё есть некий ЗАЗОР, делающий его живым.

Вот Он создал мир, разметил поле и расставил там всех солдатиков. Ему известно о них всё: кто умелее, кто сильнее, чей casus belli лучше, кто бесчестный агрессор, а кто праведный борец за свободу и независимость. Он знает кто ДОЛЖЕН победить, но паче чаяния за этим почему-то необязательно следует победа. ЗАВТРА БУДЕТ ВИДНО. Всё решает какое-то незначительное, не поддающееся механизации и разумению, невыразимое языком свойство. Это свойство ЖИВОГО и той свободы, которая непреложно сопутствует жизни. Свобода всегда существует в зазоре разумного.

Обычно на эту кажущуюся несправедливость отвечают, что баланс благодати от простого человека скрыт, но в конечном итоге он безусловно справедлив, просто нам пока виден лишь промежуточный результат, а не конечное решение. Автомат не может ошибаться. Однако в чём большая заслуга этого стихотворения — оно указывает на то, что никакого скрытого механизма нет. Бог — это почти ребёнок, который выносит решение не на основании сложной совокупности обстоятельств, а просто потому, что захвачен какой-то сущностной деталью происходящего. Кто-то поопрятнее, а кто-то поприятнее. Что это значит? Да НИЧЕГО это не значит. Никто и никогда не будет доволен таким объяснением, никто не посчитает его справедливым. Это заглушки в языке, которые служат лишь одной цели — выразить невыразимое. Но оказавшись в моменте, захваченность этим произвольным различием вдруг решает народную судьбу.

Произвольность необязательно превращается в самодурство (хотя в нашей жизни часто и превращается). Мы привыкли, что разумное — это всегда закон, ведущий к общему благу, а любой личный произвол — это отступление от правил, разрушение института, чреватое злоупотреблениями, личной выгодой и тиранией, но ещё не стоит забывать, что точно также свободная живая воля — единственное основание для чуда, для безвозмездного ничем не заслуженного дара. А такой исход, мне хочется верить, случается гораздо чаще, ибо Бог не желает зла.

Руми

Читаем у Бибихина:
Мы диссиденты по-крупному, что мелочиться: ВООБЩЕ мир не принимаем, он НЕ ТО.

И это верная интуиция. Да, она лежит в основании отчуждённого, атомизированного человека, которым легко манипулировать. Но и жить с вами ВМЕСТЕ, согласитесь, тоже ведь нельзя.

На момент этого гипноза стоит взглянуть и с обратной стороны. Руки влюбленного тянутся к тебе из темноты. Ты, не впавший в этот гипноз, не разделивший с ним общий фантазм, наблюдаешь безумие другого. Безумие, за которое ты несёшь ответственность, ибо ты его источник. Влюбленный не сознаёт своей заворожённости, ему кажется, что нет никакой другой истины, кроме сиюминутного вожделения. Он невольно соблазняет тебя на преступление, ибо отдает свою беспомощную жизнь в твои руки. Рыба-удильщик поступает также со своей жертвой, она съедает рыбу, очарованную светом.В этот момент любое действие в свою пользу оборачивается грехом, так как отнимает у другого, приносит другому страдание.

• Восхищение
#барт_фрагменты

Здесь возникает важное понятие — рамка. Мир любого живого существа ограничен, так как основан на способности выделять существенное для себя, то есть выстраивать иерархию объектов и восприятий. Первичное ограничение для нас незаметно в виду того, что основано на особенностях наших органов чувств, оно более или менее врождённое и общее для всех, но вторичное ограничение мира, ограничение ментальное, постоянно меняется — оно лежит в основе всякого изображения и → воображаемого. Это и называется рамкой.

В примере с загипнотизированной курицей важен момент похлопывания. Подчиняясь фантазму, весь наш мир скукоживается до размеров этого чёрного магического пятна, нам нужен другой, кто-то со стороны, чтобы похлопать нас по плечу и вывести из гипноза уныния или очарованности.

• Восхищение
#барт_фрагменты

Оказывается, что во многих странах Европы, особенно в Англии и Ирландии, до сих пор существует обычай рассказывать пчёлам о свадьбах, рождениях и смертях, которые случились в семье. Откуда это поверье пришло не очень понятно, но у многих древних культур считалось, что пчёлы каким-то образом служат проводниками в мир мёртвых.

Вот, что пишет английский журнал «Северная звезда» за 1849 год:
«На всех свадьбах и похоронах пчелам дают кусочек свадебного торта или поминального печенья, сообщая при этом имя брачующегося или умершего. Если пчелы не узнают о первом, они становятся очень злыми и жалят всех, кто находится в пределах их досягаемости; а если им не скажут о втором, то они заболевают, и многие из них умирают».

На картине Чарльза Хэми 1895 года как раз показан момент, когда мать с ребёнком сообщают пчёлам о смерти своего хозяина.

Или вот. После смерти Елизаветы II королевский пчеловод Джон Чаппл сообщил пчелам Букингемского дворца о её кончине. Он ходил по пасеке, тихонько стучал в каждый улей и говорил: «Хозяйка умерла, но не уходите. Ваш новый хозяин будет хорошим хозяином для вас».

Опустошенность — начальное условие виртуальности. Для этого нужно перестать мыслить, отождествить себя с бытом. То же самое с нами делает, например, нынешний думскроллинг, он не связан с любовью, но механизм виртуализации такой же: останови узнавание себя, откройся социальной материи и она захватит тебя, загипнотизирует как курицу. Однако любовь гипнотизирует еще сильнее, потому что она элементарнее, там нет разнообразия акторов и идеологий, сражающихся за твое внимание, только один человек, одна точка гипнотизирует сильнее.

• Восхищение
#барт_фрагменты

«Чудесная безмятежность» — имеется в виду опустошённость, безмыслие. По Барту желание появляется много раньше момента встречи. С вами происходит всегда то, чего вы подспудно хотели (или наоборот), в этом кроется не только природа желания, но и природа греха (См.: Историю жизни Масловой у Толстого в «Воскресении»).

• Восхищение
#барт_фрагменты

[Пер. из: Daily Mirror, January 22, 1909]

Желание работает через систему отсылок или точнее сигналов. Вожделение начинается с — как его называет Барт — некоего проституирующего жеста, делающего наше тело открытым. Но возможно ли желание без этого жеста? Да, в языке оно известно нам как платоническая любовь, которая в отличие от любви романтической проявляет себя через радость теории (в прямом смысле этого слова — то есть через созерцание красоты, блага, единого, чего-то цельного и вечного). Такая любовь не подразумевает фрагментарность жеста и времени, правда и человека она подразумевает в довольно необычным смысле: в свете этого теоретического желания возлюбленный становится почти неотличим от звезды.

• Восхищение
#барт_фрагменты