Романтическая история требует пассивного залога. То есть любовь должна случится сама собой, как кайрос — момент счастливого случая, мир должен сложиться правильно, обстоятельства должны оказаться пронизаны общим смыслом, вы должны убедить себя, что являетесь героем истории, а не её сценаристом. Если сюда вмешивается ваша воля, ваш мотив, то фантазм теряет свой оттенок приключения и силу интереса. Встречу с тем самым другим можно искать, но однажды случившись, она все равно ощущается как лотерейный выигрыш.

• Встреча
#барт_фрагменты

Плиній сообщаетъ, что въ Римѣ зимою, когда свѣжихъ цвѣтовъ и листьевъ не было, украшеніемъ служили либо особые засушенные цвѣты, сохраняющіе однако свою окраску (ихъ называли, да и теперь еще называютъ иммортельками).

[А. Кернер фон-Марилаун. Жизнь растений. Т. 2.: История растений. 1900. — С. 770]

Момент встречи сразу же обнаруживает и хрупкость любовных отношений, так как изначальный импульс, который сталкивает двух людей, имеет своей целью слияние влюблённых в ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ. Процесс этот столь же радостный, сколь и болезненный, потому что одновременно связан и с узнаванием другого, и с нарушением привычных границ субъектности. То, что мы могли бы назвать удачным исходом влюблённости, следующим из двух этих разновекторных направлений, напрямую зависит от нашей способности находить в романтическом фантазме равновесие, превращающего его в устойчивую систему отношений.

• Встреча
#барт_фрагменты

Здесь видятся два сценария: влюбленные друзья и влюблённые соперники.

В первом случае любовь осуществляется через любопытство и доверие. Образ райского сада. Рай всегда подразумевает «дом». Бог создаёт Адама и Еву, чтобы они были вместе — чтобы они могли поболтать друг с другом (и с Ним) во время вечерних прогулок. Сад — это пространство антиодиночества. Место надлома: здесь нет равенства, единое целое существует органически, то есть буквально как система органов внутри общего, где каждый отвечает за разные области существования: Господь руководит, Адам возделывает и охраняет, Ева помогает. Каждый живёт В СВОЁМ РИТМЕ. Без любви такой союз превращается в патриархальную семью (familia с латыни можно переводить и как «деспотия»), не значит, что это неравенство будет жестоким, но оно высушивает его границы, делает их практически непроницаемыми и болезненно карает за попытки преодоления.

Второй случай — это любовь как система напряжений, контролируемое недоверие. Такие отношения позволяют довольно долго поддерживать внутренний эротизм, так как здесь постоянно воспроизводится сюжет соперничества, проникновения, (якобы) подчинения против воли. Место надлома: равенство влюблённых создаёт условия для миметического желания, превращающегося в насилие. Мужчина и женщина становятся близнецами, которые никогда не живут общими интересами, границы их жизней смешиваются до неразличимости. Страсть быстро превращается в агрессию, за которой следует либо физическое и психологическое подчинение одного другому, либо разрыв. Даже невинный вариант любовной встречи, как это случилось у Бувара и Пекюше заканчивается тем, что каждый из них остаётся при своём деле (письме), они не в состоянии освоить общее пространство дома.

• Встреча
#барт_фрагменты

Фигура выхода соотносится с фигурой лабиринта. Человек, попавший в такой лабиринт любви, снова и снова возвращается к тому же месту, с которого начинал. Он спрашивает себя «как спастись от страданий?» и раз за разом отвечает одинаково, отвечает так, что ответ снова возвращает его к изначальному вопросу. Весь ужас и парадокс такого положения состоит в том, что своими силами из него никак нельзя высвободиться. Как в другом месте пишет Барт: Если бы в самой «природе» любовного бреда не был заложен его преходящий характер, способность спадать самому по себе, никто никогда не смог бы положить ему конец.

Чтобы выйти из лабиринта, вы должны взглянуть на него сверху, то есть каким-то образом оказаться ВНЕ системы, из которой ТОЛЬКО ХОТИТЕ выйти. Но для этого нужно разрушить гипноз, выйти из фантазма, превратить его в гештальт — объект, который можно безопасно крутить и вертеть, который вы наблюдаете СНАРУЖИ, т.е. над которым можно ставить эксперименты. Структура человеческой личности не позволяет этого сделать в виду того, что вопрос об отказе в своей субъективности принимает сам субъект. Здесь становится важен мотив помощника: от Ариадны, дающей нить, до психотерапевта.

Мышление склонно производить бинарные оппозиции. Сознание, отданное в распоряжение самое себе, воспроизводит эти ментальные структуры, доводя их до логического предела и самоуничтожения. Поэтому в такие моменты идея выхода оказывается столь соблазнительна, хочется разорвать гордиев узел и закончить фантазию ценой бегства или даже собственной жизни. Наиболее безопасный способ выхода связан с внедрением в фантазм третьего тела, которое нужно, чтобы нарушить бинарность, сделать орбиты движения неустойчивыми, непредсказуемыми. Третье тело — то, что позволяет разорвать цикличность сознания. Это может быть событие, другой человек, предмет, что-то похоже на сказочный артефакт, что-то, что никаким образом не вписывается в изначальный фантазм.

• Выходы
#барт_фрагменты

Совет дня от Генри Дэвида Торо:
I say, beware of all enterprises that require new clothes.
Я советую вам остерегаться всех дел, требующих нового платья.
(Уолден, гл. 1)

Драматургия фантазма чаще всего трагична. Почему нельзя вообразить хэппи-энд? Потому что субъекту больно, в момент влюблённости он открыт Другому и поэтому ранен. Переживание художественности его катастрофы дает спасительное чувство остранения этого переживания. Вы становитесь актёром, который немного выходит из роли и вдруг вспоминает, что есть сцена и существует сценарий, что вокруг сидят зрители, что даже если у этой пьесы страшный конец, вам дана возможность увидеть её как целое, завершённый сюжет, понятый как законченное высказывание. Это происходит, когда в конце Евангелиона (простите мне этот пример) Синдзи вдруг начинают аплодировать и поздравлять все герои сюжета. Он испытывает облегчение, понимая, что все его муки были ЗАДУМАНЫ изначально, однако он не прекратил пьесу, а честно отыграл её до конца. В зале зажигается свет и раздаются аплодисменты, теперь пережитый опыт можно осмыслить как нечто значительное и завершённое. Жизненная задача влюблённого — это всё время балансировать на грани фантазма, который ведет к переживанию собственной раны и сценичности происходящего, которая указывает на симуляцию его чувства.

Величайшим виртуозом в этом балансировании был Гёте. Его юношеская переписка сохранила историю того, как целыми днями он до изнеможения ревнует свою Кетхен, а потом ночами изливает эту ревность в письмах своему старшему другу Беришу. Эти страдания продолжаются до тех пор, пока однажды он не просыпается, перечитывает написанное и замечает «Из моего письма могла бы выйти какая-нибудь вещица». Так получился Вертер. Многим здесь будет легко узнать себя и жалобы на своих возлюбленных близким друзьям, но они почти всегда переживаются как цепочка случайных моментов. Вертера из них не выходит.

• Выходы
#барт_фрагменты

Немного уставший и унылый Купидон лениво и как будто бы без особого энтузиазма рушит божественную гармонию и лишает несчастное человеческое сердце всякого покоя и равновесия. В общем, вечный спор Любви небесной и Любви земной. Тициановская идиллия разрушена.

Юстус ван ден Нейпорт, 1635–1692

Любить ближнего как любят снег, вглядываясь в искристую белизну. Смотреть и любить. Возьмешь снег в ладонь, сожмёшь в кулаке и он растает.

Вся политическая онтология Нового времени, как она формировалась от умозрений Ботеро, Гроция и Бодена до остекленевшего взгляда на отрубленной голове Робеспьера, была одержима идеей суверенитета. Увиденная и быстро понятая в своём логическом пределе, идея эта во многих возбудила боязливое движение в сторону куда-то подальше от образа широко известного всем по одному фронтиспису, тому самому, где народ смиренно инкорпорирован в тело какого-то усатого гиганта.

В этом отношении, всю историю модерного государства можно представить как историю поиска механизмов, замедляющих поступь Левиафана. Все основные политические институты, которые мы до сих пор считаем полезными, как система представительства, разделение властей, субъектное правовое равенство и т.д., были созданы для того, чтобы избежать критической концентрации власти в одной точке. Однако, само появление этих институтов стало возможным лишь потому, что однажды культурная и цивилизационная общность — назовём её народом — обрела самостоятельную политическую субъектность и превратилась в нацию.

Модерное государство в XVI-XVIII веках, опираясь на человеческое множество как на единственный несакральный источник власти, создало нормативную форму политического устройства, которая подразумевает и опирается в своем существовании на нацию, как на универсальную ДРУГУЮ ВОЛЮ, как на инородное тело внутри суверена, обладающее собственным интересом и способностью к действию. Если этой воли нет, то ничего не мешает власти подчинять всякий поступок своим целям.

В этом смысле любое государство сегодня, хочет оно того или нет, является национальным государством. Оно национально не потому, что заботится об интересах своего народа, а потому, что всю легитимность своего существования основывает через опосредование той самой ДРУГОЙ ВОЛИ. Даже самые кровавые диктатуры продолжают до последнего симулировать её присутствие, ради чего сохраняют постановочные выборы, добавляют в своё название слово «народный», постоянно твердят о верховенстве закона, в общем, сохраняют все те институты, которые возникли в результате присутствия иной, негосударственной политической воли, пусть даже если она называется классом или гражданским обществом.

На практике способность нации к свободному действию довольно примитивна. Её свобода — это свобода реакции, она оперирует исключительно дискретными категориями. Нация может отреагировать на ситуацию: высказать своё «да» или «нет», выбрать одного кандидата вместо другого, может подписывать петиции, выходить на улицу, сопротивляться или соглашаться, но не более того. По-настоящему свободное градиентное мышление ей недоступно. И это её невнятное мычание хорошо ложится на политическое устройство, где немногие избранные должны адекватно выражать чью-то чужую волю.

Здесь-то и происходит подмена понятий, когда ragion di stato вдруг до неразличимости смешивается с национальными интересами. Якобы, поскольку источником власти, как это написано в большинстве конституций, является народ, то всякое государство не может заниматься ничем иным, кроме как воплощать эти интересы в жизнь. Это, конечно, не так. Тогда гражданское общество не становилось бы так часто синонимом слова «оппозиция», и мы бы не видели народных республик, которые во благо нации с остервенением душат её своими же собственными руками.

Всё это необязательное предисловие написано, в общем-то, для одного простого напоминания. Если вы зачем-то решили стать националистом (либералом, коммунистом, или кем угодно, кто мыслит страну как что-то Реальное), то первой вашей заботой должна быть забота о сохранении свободы собственной нации и постоянное сопротивление её инкорпорированию в тело суверена. Если же вдруг вы считаете, что между интересами государства и нации не должно быть никакого зазора, то вы, разумеется, никакой не националист, а, скажем мягко, джентилианец, который открывает безграничные просторы для тотального подчинения и произвола, лишает собственный народ хоть какой-то возможности действовать свободно, оставляя его медленно перевариваться в вечно голодном брюхе усатого суверена.

Когда в «Послании юношам о пользе греческих книг» Василий Великий пишет об Одиссее, который, как известно, после кораблекрушения вышел из кустов к Навсикае абсолютно голым, то он уточняет, что герой на самом деле не был нагим, вместо одежды он был облачён в добродетель (ἀρετῇ ἀντὶ ἱματίων). Тоже самое пишет и Августин, уподобляя одежде уже благодать (indumentum gratiae). Получается, что Адам и Ева осознают свою наготу в тот момент, когда Господь срывает с них одежды благости, бессмертия и славы. Тут значимо, что изначальный образ человека, каким он был создан до своего воплощения, несёт на себе эти тонкие одежды, но теряет их, когда поддаётся природной телесности, когда тело его соглашается на грех и бесчестие. Понятно, что на отцов здесь сильно повлияла греческая культура, где нагота действительно постепенно превратилась в невидимое облачение — смотря на обнажённую античную скульптуру, невозможно испытывать чувство неловкости или стыда. При всём обилии голого тела сегодня, помнить об этом различии мне кажется важным. Тело, спрятанное за полоской тонкой ткани, не обязательно оказывается прикрытым.

[Мазаччо. Капелла Бранкаччи Изгнание Адама и Евы из Эдемского сада. 1424-27]

По этому поводу вспомнилась забавная история из воспоминаний Валентины Богдан, которая в своих мемуарах пересказывает как с первородным грехом боролись воодушевлённые революцией марксисты.

Вспомнив, как мне рассказывали, что вскоре после революции во многих больших городах на людных улицах ходили группами голые мужчины и женщины с плакатами «долой стыд», я спросила ее, присоединилась ли она бы к ним, если бы они появились теперь?
— Нет, они ходили с агитационными целями, а я не люблю агитации, считая ее насилием над чужой волей.
— Да и опасное это было дело, — заметил ее муж, — их очень часто забрасывали гнилыми помидорами и яйцами. Я видел одну такую группу, так им не дали пройти и пары кварталов, прогнали, бросая в них всякий сор и нечисть.
— А что, были они красивые?
— Конечно, красивые, кто же покажется иначе нагишом?

Если вы когда-нибудь вглядывались в наш мир, особенно в мир нынешний — тонкий и нестабильный, то начинали замечать, что весь он покрыт какими-то трещинками, прогалинками, дырочками, засветами, пересветами и проч. проч. Если к миру приблизиться очень-очень близко, оказаться перед ним на расстоянии дыхания и поглядеть в эти трещинки, то тогда вам явится БЕЗМЕРНЫЙ СТОЛП, ЕГО ВЕЧНОЕ ОСНОВАНИЕ, которое нельзя уже будет увидеть обратно. Человеческая история устроена точно так же, история — это движение мира и она заслоняет нам Бога. Лишь у некоторых хватает сил всматриваться в эти трещинки, слизывать весь сок мира вечного, мира ангельского, мира любовного, который иногда сочится сквозь эти зияния. И потом этим соком светиться, светиться и передавать этот свет нам. Но зачем они этим занимаются — дело неясное.

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов — первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

[Николай Заболоцкий. Гроза. 1946]

Почему людей нельзя наказывать за слова. Аргумент от Спинозы.

———
«свобода суждения тем более должна быть допущена, что она, безусловно, есть добродетель и не может быть подавлена. ...

Но положим, что эта свобода может быть подавлена и люди могут быть так обузданы, что ничего пикнуть не смеют иначе, как по предписанию верховных властей; все-таки решительно никогда не удастся добиться, чтобы люди думали только то, что желательно властям; тогда необходимо вышло бы, что люди постоянно думали бы одно, а говорили бы другое и что, следовательно, откровенность, в высшей степени необходимая в государстве, была бы изгнана, а омерзительная лесть и вероломство нашли бы покровительство; ... Но далеко не верно, что можно достигнуть того, чтобы все говорили по предписанному; напротив, чем больше стараются лишить людей свободы слова, тем упорнее они за нее держатся – конечно, держатся за нее ... те, которых хорошее воспитание, чистота нравов и добродетель сделали более свободными. Люди по большей части так устроены, что они больше всего негодуют, когда мнения, которые они считают истинными, признаются за вину и когда им вменяется в преступление то, что побуждает их к благоговению перед Богом и людьми; от этого происходит то, что они дерзают пренебрегать законами и делают против начальства все, что угодно, считая не постыдным, но весьма честным поднимать по этой причине мятежи и посягать на какое угодно злодейство.

Итак, поскольку ясно, что человеческая природа так устроена, то следует, что законы, устанавливаемые относительно мнений, касаются не мошенников, но людей благородных и что они издаются не для обуздания злодеев, но скорее для раздражения честных людей и не могут быть защищаемы без большой опасности для государства. ... именно подобные законы, т.е. повелевающие то, во что каждый должен верить, и запрещающие что-либо говорить или писать против того или другого мнения, часто устанавливались в угоду или скорее в виде уступки гневу тех, кто не может выносить свободных умов и может благодаря грозному, так сказать, авторитету легко изменять благоговение мятежного простонародья в бешенство и подстрекать его против того, против кого они хотят [его] натравить. Но насколько лучше было бы сдерживать гнев и ярость толпы, нежели устанавливать бесполезные законы, которые могут нарушаться только людьми, любящими добродетели и науки, и ставить государство в столь затруднительное положение, что оно не может выносить благородных людей! Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться? Что, говорю, пагубнее того, что людей считают за врагов и ведут на смерть не за какое-либо преступление или бесчестный поступок, но потому, что они обладают свободным умом и что эшафот – страшилище дурных людей – становится прекраснейшим театром, где показывается высший пример терпения и добродетели на посрамление величества? Ведь те, кто сознает себя честным, не боятся, подобно преступникам, смерти и не умоляют отвратить наказание, потому что дух их не мучится никаким раскаянием в постыдном деле, но, наоборот, они считают честью, а не наказанием умереть за хорошее дело и славным – умереть за свободу».

[Богословко-политический трактат. Пер. М. Лопаткина]

Написал рецензию на книгу Андрея Виноградова по византийской архитектуре. Популярно рассказать об её содержании довольно сложно, поэтому текст вышел немного сумбурным. Но если вам вдруг однажды понадобится понять как была устроена эта архитектура, то без этой книжки теперь никак.

https://gorky.media/reviews/neizmenno-kruglye-plany-martiriev-i-mavzoleev/

[Юрий Тынянов. Смерть Вазир-Мухтара]