Пригожин вне всяких сомнений был отвратительным бандитом, но в нынешнем политическом болоте он также был одним из немногих, кто имел самостоятельную волю и пусть некрасивое, но всё-таки своё лицо, что, конечно, сильно отличало его от аморфной безличной массы властвующего Шоггота. То есть он производил впечатление человека, который был озабочен чем-то большим, чем вопросом одного лишь собственного выживания, за это, видимо, и снискал какую-никакую народную симпатию. Способность противостоять судьбе и подчинять себе историю всегда привлекает внимание других людей, ибо раскрывает перед ними перспективу настоящего поступка, требующего ответа. По своим последствиям, вероятно, более кошмарного и катастрофического, если дать ему развернуться, но всё-таки поступка, а не какой-то очередной безмолвной подлости. И хотя тут некого жалеть, одно чудовище пожрало другое, но кажется, что столкнуться с оформленным, персонифицированным злом — дело гораздо более осмысленное, чем терпеть грибковую серую плесень, бездумную и агрессивную, не имеющую никакой иной цели, кроме пожирания всего на своём пути.

Бежать бы как зарезанная корова, схватившись за голову, за волосы, и реветь, реветь, о себе реветь, а, конечно, не о том, что «правительство плохо» (вечное extemporalia ослов). (Розанов)

Здесь для одних ипохондрия и мямлость Розанова, неспособность его на настоящий политический жест, для других — забота о себе (в лучшем варианте, о спасении своей души). Но ни того, ни другого тут нет. Эгоцентрики, зацикленные на собственной субъектности не могут этого понять. Реветь о себе, не потому что в мире всё не то и что мир не тот, а потому что человеку в конечном счёте в нём нет места, по крайней мере той части его души, которая что-то знает о божественной свободе носиться над бездною, где ничего не оформлено и ничего не понятно.

Вот главная жизненная интуиция, о которой мне всегда напоминает Летов. Можно до бешеной пены выяснять, у кого пальто белее. Можно верить в нацию, государство, науку, общество и прочие воображаемые сущности. Можно блюсти идеологическую чистоту, расточая похвалы и проклятия строго определённому кругу (не)рукопожатых лиц. Всё это фигня. Все разделения, существующие в языке пусты, кимвал и звенящая медь, есть только живое — про живое. И мёртвое — про мёртвое. Вот и всё. Жаль только, что в человеческой речи отличить некротическое копошение червей от горячей, подлинной, совестной, раскрывающей глаза витальности, так трудно. Егор это понимал и поэтому иногда ему приходилось говорить почти даосским слогом.

У нас — ЕСТЬ, а у них — НЕТ. И поэтому мы победим.

​Безальтернативность

Жестокость зла состоит в том, что оно требует ответа соразмерного его «представлению о», трагизм зла в том, что этот именно ответ оно и получит, ведь инструмент его - принуждение, насилие. Это простой рецепт созидания мира простого и предсказуемого - бить каждого «злодея»- и все вокруг окажутся злодеями как давеча и представлялось.
И все же, уже достаточно об этом прознав, мы до сих пор продолжаем действовать в этой парадигме. Иногда мы даже и говорим, что в нашем безвыходном положении вынуждены действовать соотвественно сложившимся условиям, совершенно не желая оспорить всесилие того, кто эти условия установил.
Конечно порою наступают ситуации когда подобное «всесилие» простирается впритык к линии видимого горизонта и мы действительно вынуждены опустить плечи и закатать рукава, приступив к реализации чужого нам желания. Иными словами, в кризисных ситуациях мы действуем альтернативно злу, что и обуславливает наш шаг, так что зло остается в основе его.
Но даже и тут не стоит забывать о безальтернативном решении.
Есть ли в этом мире что-то безальтернативное и не-обусловленное? -В этом мире дышит Царствие Небесное, начало всех начал. Его несоразмерность всему доказывается уже тем, что о нем на самом деле нет представления.

Опять великие гуманисты из Твиттера начали воспроизводить троп «начитаются люди религиозных книжек и потом идут убивать», будто с 20-х годов им так и не отменили подписку на газету «Безбожник».

Интересно, какие религиозные книжки так любили читать французские просветители, ставившие выше всего разум и рациональность, что потом у них гильотина работала в три смены? Или сколько цивилизации и прогресса принесла секуляризованная либеральная Европа всем колонизированным народам, которые почему-то радостей этого прогресса с ней делить не хотели? Или как так вышло, что общество, считавшее себя самым свободным и демократичным вдруг создало систему плантаторского рабства настолько эксплуататорскую и жестокую, какую ни один средневековый человек и помыслить себе не мог? Или, может, прочие прогрессивные идеологии, утверждавшие, что религия — это опиум для народа, и по чистому совпадению построившие вдруг такие концлагеря, уморившие столько народа и развязавшие такие войны, что по сравнению с ними самый темный исламский фундаментализм кажется детской игрой?

Религия не является источником насилия, но напротив, это ответ на него, механизм, призванный это насилие обуздать, придать ему хоть какие-то устойчивые формы, вытеснить его в зону сакрального. Там, где сакральное неустойчиво, насилие раз проявившись, больше не может остановиться, заражая и втягивая в свой круг всё большее количество людей. История нововременного секуляризма полна иллюстраций к этой мысли.

Тут, кстати, вспомнили, что даже первым арабским террористом-смертником оказалась женщина из христианской семьи, состоявшая в национал-социалистической партии. Это в какую категорию насилия нужно записать?