Бежать бы как зарезанная корова, схватившись за голову, за волосы, и реветь, реветь, о себе реветь, а, конечно, не о том, что «правительство плохо» (вечное extemporalia ослов). (Розанов)

Здесь для одних ипохондрия и мямлость Розанова, неспособность его на настоящий политический жест, для других — забота о себе (в лучшем варианте, о спасении своей души). Но ни того, ни другого тут нет. Эгоцентрики, зацикленные на собственной субъектности не могут этого понять. Реветь о себе, не потому что в мире всё не то и что мир не тот, а потому что человеку в конечном счёте в нём нет места, по крайней мере той части его души, которая что-то знает о божественной свободе носиться над бездною, где ничего не оформлено и ничего не понятно.

Вот главная жизненная интуиция, о которой мне всегда напоминает Летов. Можно до бешеной пены выяснять, у кого пальто белее. Можно верить в нацию, государство, науку, общество и прочие воображаемые сущности. Можно блюсти идеологическую чистоту, расточая похвалы и проклятия строго определённому кругу (не)рукопожатых лиц. Всё это фигня. Все разделения, существующие в языке пусты, кимвал и звенящая медь, есть только живое — про живое. И мёртвое — про мёртвое. Вот и всё. Жаль только, что в человеческой речи отличить некротическое копошение червей от горячей, подлинной, совестной, раскрывающей глаза витальности, так трудно. Егор это понимал и поэтому иногда ему приходилось говорить почти даосским слогом.

У нас — ЕСТЬ, а у них — НЕТ. И поэтому мы победим.

​Безальтернативность

Жестокость зла состоит в том, что оно требует ответа соразмерного его «представлению о», трагизм зла в том, что этот именно ответ оно и получит, ведь инструмент его - принуждение, насилие. Это простой рецепт созидания мира простого и предсказуемого - бить каждого «злодея»- и все вокруг окажутся злодеями как давеча и представлялось.
И все же, уже достаточно об этом прознав, мы до сих пор продолжаем действовать в этой парадигме. Иногда мы даже и говорим, что в нашем безвыходном положении вынуждены действовать соотвественно сложившимся условиям, совершенно не желая оспорить всесилие того, кто эти условия установил.
Конечно порою наступают ситуации когда подобное «всесилие» простирается впритык к линии видимого горизонта и мы действительно вынуждены опустить плечи и закатать рукава, приступив к реализации чужого нам желания. Иными словами, в кризисных ситуациях мы действуем альтернативно злу, что и обуславливает наш шаг, так что зло остается в основе его.
Но даже и тут не стоит забывать о безальтернативном решении.
Есть ли в этом мире что-то безальтернативное и не-обусловленное? -В этом мире дышит Царствие Небесное, начало всех начал. Его несоразмерность всему доказывается уже тем, что о нем на самом деле нет представления.

Опять великие гуманисты из Твиттера начали воспроизводить троп «начитаются люди религиозных книжек и потом идут убивать», будто с 20-х годов им так и не отменили подписку на газету «Безбожник».

Интересно, какие религиозные книжки так любили читать французские просветители, ставившие выше всего разум и рациональность, что потом у них гильотина работала в три смены? Или сколько цивилизации и прогресса принесла секуляризованная либеральная Европа всем колонизированным народам, которые почему-то радостей этого прогресса с ней делить не хотели? Или как так вышло, что общество, считавшее себя самым свободным и демократичным вдруг создало систему плантаторского рабства настолько эксплуататорскую и жестокую, какую ни один средневековый человек и помыслить себе не мог? Или, может, прочие прогрессивные идеологии, утверждавшие, что религия — это опиум для народа, и по чистому совпадению построившие вдруг такие концлагеря, уморившие столько народа и развязавшие такие войны, что по сравнению с ними самый темный исламский фундаментализм кажется детской игрой?

Религия не является источником насилия, но напротив, это ответ на него, механизм, призванный это насилие обуздать, придать ему хоть какие-то устойчивые формы, вытеснить его в зону сакрального. Там, где сакральное неустойчиво, насилие раз проявившись, больше не может остановиться, заражая и втягивая в свой круг всё большее количество людей. История нововременного секуляризма полна иллюстраций к этой мысли.

Тут, кстати, вспомнили, что даже первым арабским террористом-смертником оказалась женщина из христианской семьи, состоявшая в национал-социалистической партии. Это в какую категорию насилия нужно записать?

Забавно, что считается, будто бы люди никогда в мировой истории не трудились так много, как в викторианскую эпоху, но Чарльз Дарвин умудрился всю эту трудовую этику проигнорировать, работал всего по четыре часа в день и на собственную эффективность как-то не жаловался.

—
«После утренней прогулки и завтрака Дарвин был в своем кабинете к восьми и работал ровно полтора часа. В девять тридцать он начинал читать утреннюю почту и писать письма. Даун находился достаточно далеко от Лондона, чтобы не ждать случайных посетителей, но достаточно близко, чтобы утренняя почта могла доходить до корреспондентов и коллег в городе всего за несколько часов. В десять тридцать Дарвин возвращался к более серьезной работе, иногда переходя для этого в вольер для птиц, оранжерею или в одну из других построек, где он проводил свои эксперименты. К полудню он объявлял: «На сегодня я хорошо поработал», и отправлялся в долгую прогулку по Сандуолку — по тропе, которую он проложил вскоре после покупки Даун-хауса. [...] Через час или чуть больше Дарвин возвращался, обедал и снова отвечал на письма. В три он уходил подремать; через час вставал, снова гулял по Сандуолку, затем оставался работать в своем кабинете до пяти тридцати, после чего присоединялся к своей жене Эмме и остальной семье за ​​ужином. В таком режиме он написал девятнадцать книг, в том числе справочники, посвященные вьющимся растениям, ракушкам и прочим объектам, в том числе скандальное «Происхождение человека» и «Происхождение видов» — вероятно, самую известную книгу в истории науки, которая до сих пор влияет на то, как мы думаем о природе и самих себе.

[...] Жизнь Дарвина вращалась вокруг науки. Еще со студенческих лет Дарвин посвятил себя научному коллекционированию, исследованиям и, в конце концов, теоретическим изысканиям. Он и Эмма уехали из Лондона, чтобы иметь больше места для воспитания семьи и больше места — во всех смыслах этого слова — для науки. Даун-Хаус дал ему достаточно места для лабораторий и оранжерей, а сельская местность дала тишину и покой, необходимые для работы. Однако его дни не кажутся нам очень занятыми. Время, которое мы классифицируем как «рабочее», состоит из трех периодов по девяносто минут. Если бы он был профессором в университете сегодня, его бы не взяли в штат. Если бы он работал в компании, его бы уволили в течение недели».
(Alex Soojung-Kim Pang. Rest. 2016)