А ещё сегодня умер великий русский фотограф Дмитрий Марков.
Ни в каком смысле Марков не похож на Навального кроме одного, той же самой всепоглощающей силы человеческого, которая никого не оставляла равнодушным. Дима тоже, и даже в большей степени, человек поступка, для него нет никого важнее ближнего. Сострадание его действительно спасало людей, потому что никогда не превращалось в самоуспокоение души через пустую жалостливость. Помогая беспризорникам, он сам становился беспризорником, помогая зависимым, сам проходил с ними их путь. Он действительно страдал вместе с ними. Это качество лучших из людей.
Вот так по капле утекает всё живое. Ещё один день прошёл. Мир выстоял, но уцелел не очень.
Ни в каком смысле Марков не похож на Навального кроме одного, той же самой всепоглощающей силы человеческого, которая никого не оставляла равнодушным. Дима тоже, и даже в большей степени, человек поступка, для него нет никого важнее ближнего. Сострадание его действительно спасало людей, потому что никогда не превращалось в самоуспокоение души через пустую жалостливость. Помогая беспризорникам, он сам становился беспризорником, помогая зависимым, сам проходил с ними их путь. Он действительно страдал вместе с ними. Это качество лучших из людей.
Вот так по капле утекает всё живое. Ещё один день прошёл. Мир выстоял, но уцелел не очень.
Выяснилось, что бельгийское издательство Les Arènes не так давно выпустило комикс про ЧВК им. Пригожина. Прошу прощения за спойлеры.
Эту историю про ссору Хлебникова и Мандельштама, которая случилась 27 ноября 1913 года, записал в 1981 году филолог Александр Парнис. Записал он её со слов Шкловского, который присутствовал при этом событии лично — 68 лет назад.
Это печальная история. Хлебников в «Бродячей собаке» прочел антисемитские стихи с обвинением евреев в употреблении христианской крови, там был Ющинский и цифра «13». Мандельштам сказал: «Я как еврей и русский оскорблен, и я вызываю вас. То, что вы сказали — негодяйство». И Мандельштам, и Хлебников, оба, выдвинули меня в секунданты, но секундантов должно быть двое. Я пошел к Филонову, рассказал ему. Как-то тут же в квартире Хлебников оказался. Филонов говорит: «Я буду бить вас обоих (то есть Мандельштама и Хлебникова), покамест вы не помиритесь. Я не могу допустить, чтобы опять убивали Пушкина, и вообще, все, что вы говорите, — ничтожно». Я спросил: «А что не ничтожно?» — «Вот я хочу написать картину, которая сама бы держалась на стенке, без гвоздя». Хлебников заинтересовался. «Ну и как?» — «Падает». — «А что ты делаешь?» — «Я, — говорит Филонов, — неделю не ем». — «Ну, и что же?» — «Падает». Мы постарались их развести.
Forwarded from Шангъянг
Про Велимира Хлебникова моя любимая история, наверное, вот эта. Как-то Хлебников шёл с одним поэтом Петровским пешком до Астрахани через калмыцкую степь. По дороге Петровскому вдруг стало плохо, и он потерял сознание. Хлебников на это сказал: «степь отпоёт лучше, чем люди» и бросил его умирать.
Полтора года назад был в Астрахани в доме-музее Хлебникова. Укрепился во мнении, что сам Велимир был достаточно неприятным человеком, но зато там выставлены очень хорошие картины его сестры, художницы Веры Хлебниковой. Ради них стоит сходить.
Полтора года назад был в Астрахани в доме-музее Хлебникова. Укрепился во мнении, что сам Велимир был достаточно неприятным человеком, но зато там выставлены очень хорошие картины его сестры, художницы Веры Хлебниковой. Ради них стоит сходить.
Кажется, в культуру вернулись бесконечные советские очереди. Только теперь в качестве дефицитного товара — волеизъявление.
В самом начале Исхода Моисей видит ссору между египтянином и евреем. Первый, пользуясь своим положением, начинает избивать последнего. Моисей не может оставить просто так несправедливость, что случилась «с одним из братьев его», дожидается, когда вокруг не остаётся свидетелей и убивает этого египтянина, труп его он закапывает в песке. Проходит какое-то время и Моисей снова ввязывается в ссору, но теперь спорят уже два еврея. Он начинает увещевать и их, на что спорящие вдруг с неприкрытым раздражением отвечают ему: «кто поставил тебя начальником и судьею над нами? не думаешь ли убить меня, как убил египтянина?» (Исх. 2: 11–14).
Судья, то есть тот, кто решает вопрос о наказании, кто выносит финальное решение, кому жить, а кому умереть, обязан быть извне. Всякий регулятивный принцип, обладающий властью, претендует на трансцендентность по отношению к человеку, это гарант беспристрастности и общезначимости его решений. Многие механизмы властвования, как, например, выборы по жребию, или призвание на княжение иноземца — есть лишь способ симулировать эту трансцендентность в человеческих условиях. Убив египтянина Моисей не встречает никакого осуждения, хотя это против местных законов и община его очевидно знала об этом убийстве, потому что для них египтянин — это внешний человек. Моисей мог вынести ему смертный приговор, ибо видел и понимал всю несправедливость избиения. Но как только ссора начала касаться «братьев его», то он мгновенно получает отпор. Как ты можешь судить меня, считая одним из своих братьев?
Ответа не следует, но вся дальнейшая экзегеза единодушно встаёт на сторону Моисея. Конечно он имеет право судить, ведь он проводник божественной воли в мире, то есть того самого регулятивного принципа. Он абсолютный законодатель, который решением о насилии восстанавливает справедливость внутри своего народа. Нам эта мысль должна быть понятна, потому что мы сами ищем такого судью и такую власть. Единственным, кто выбивается из этого единодушия толкователей оказывается Христос. В Евангелии от Луки двое евреев обращаются к Иисусу, чтобы он рассудил их: «Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лк. 12: 13–14).
Это риторический вопрос, ответ не нужен и здесь. Удивительно, что Христос в этом фрагменте почти дословно повторяет формулу двух ссорящихся евреев из Исхода, и повторяет он её против Моисея. Иисус отказывается становиться внешним человеком по отношению к этим людям — пока он ходит по земле, никто не поставил и не поставит его, чтобы судить своих братьев. Братом же ему оказывается всякий ближний.
Несложно догадаться, что со времён Моисея человечество не слишком сильно преуспело в тяге к прощению. В проницаемом и глобализованном мире человек как никогда сильно озабочен вопросом о границах между нашими и не нашими людьми, потому что эти границы перестали быть пространственными, а значит очевидными. Растеряв ближних, он принимается искать для себя судью, а не найдя и его, сам начинает судить, помещая в зону подсудности всех «внешних», кто не является частью его нации, идеологии или религии. Право судить приближает к богам и потому быстро становится большим соблазном, но почти всегда этот соблазн заканчивается трамвайной цитатой из Балабанова, а не восстановлением справедливости. Людям очень хочется судить как Христос в конце времён, но почему-то не хочется жить как Христос. Конечно, всякое общество держится на этой экономике возмездия, но человеку она не приносит почти ничего, кроме редкого чувства единства со своим воображаемым сообществом. Человек озабоченный вопросом справедливости, а не вопросом прощения в конечном итоге не получит ни того, ни другого.
Судья, то есть тот, кто решает вопрос о наказании, кто выносит финальное решение, кому жить, а кому умереть, обязан быть извне. Всякий регулятивный принцип, обладающий властью, претендует на трансцендентность по отношению к человеку, это гарант беспристрастности и общезначимости его решений. Многие механизмы властвования, как, например, выборы по жребию, или призвание на княжение иноземца — есть лишь способ симулировать эту трансцендентность в человеческих условиях. Убив египтянина Моисей не встречает никакого осуждения, хотя это против местных законов и община его очевидно знала об этом убийстве, потому что для них египтянин — это внешний человек. Моисей мог вынести ему смертный приговор, ибо видел и понимал всю несправедливость избиения. Но как только ссора начала касаться «братьев его», то он мгновенно получает отпор. Как ты можешь судить меня, считая одним из своих братьев?
Ответа не следует, но вся дальнейшая экзегеза единодушно встаёт на сторону Моисея. Конечно он имеет право судить, ведь он проводник божественной воли в мире, то есть того самого регулятивного принципа. Он абсолютный законодатель, который решением о насилии восстанавливает справедливость внутри своего народа. Нам эта мысль должна быть понятна, потому что мы сами ищем такого судью и такую власть. Единственным, кто выбивается из этого единодушия толкователей оказывается Христос. В Евангелии от Луки двое евреев обращаются к Иисусу, чтобы он рассудил их: «Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лк. 12: 13–14).
Это риторический вопрос, ответ не нужен и здесь. Удивительно, что Христос в этом фрагменте почти дословно повторяет формулу двух ссорящихся евреев из Исхода, и повторяет он её против Моисея. Иисус отказывается становиться внешним человеком по отношению к этим людям — пока он ходит по земле, никто не поставил и не поставит его, чтобы судить своих братьев. Братом же ему оказывается всякий ближний.
Несложно догадаться, что со времён Моисея человечество не слишком сильно преуспело в тяге к прощению. В проницаемом и глобализованном мире человек как никогда сильно озабочен вопросом о границах между нашими и не нашими людьми, потому что эти границы перестали быть пространственными, а значит очевидными. Растеряв ближних, он принимается искать для себя судью, а не найдя и его, сам начинает судить, помещая в зону подсудности всех «внешних», кто не является частью его нации, идеологии или религии. Право судить приближает к богам и потому быстро становится большим соблазном, но почти всегда этот соблазн заканчивается трамвайной цитатой из Балабанова, а не восстановлением справедливости. Людям очень хочется судить как Христос в конце времён, но почему-то не хочется жить как Христос. Конечно, всякое общество держится на этой экономике возмездия, но человеку она не приносит почти ничего, кроме редкого чувства единства со своим воображаемым сообществом. Человек озабоченный вопросом справедливости, а не вопросом прощения в конечном итоге не получит ни того, ни другого.
Forwarded from Смерть на рейве
Не чудесно ли, что альтушки румянят носы? Недавно мы видели одну такую – носик у нее был накрашен неровно, и она сама смущалась своей дерзости. Глупая девица из спального района, пустая и очаровательная, вертится перед зеркалом – чтобы быть похожей не на живую актрису, а на 2д-девочку из любимого аниме с его заведомо неправдоподобными эмоциями. Это кажется нам восхитительным – как и всякое другое сочетание абсурдного футуризма с подлинной архаикой. Так могла бы румяниться перед старым серебряным зеркалом, в отблесках свечей, придворная дама Екатерины Великой, превращая себя в совершенную фарфоровую куклу.
Власть – театр, но важнее знать что театр – власть, причем власть политическая здесь только производное от той власти над миром и над собой, которую дает театрализация действительности. Модернистские государства либо узурпировали театр в своих узких практических целях, либо загнали его в глубокое подполье. Хлеб и вино перестали превращаться в плоть и кровь. Скала, клетка, гробница, адская пасть, марципан, город Рим, уздечка Тамерлана и даже крылья Меркурия были объявлены бутафорской дешевкой, и зрители в недоумении разошлись. Но теперь происходит утечка театра, то есть утечка власти. Благодаря интернету государство утратило монополию на театр – а значит, вскоре оно утратит все остальные свои монополии, включая монополию на насилие.
Современность – это игра во взрослых, придуманная глупыми и злыми детьми. Она однообразна и она всем надоела. Театр возвращается в мир; воображаемое так или иначе смоет плотину реального. У кабаков на Некрасова будут курить длинные трубки гусары в отороченных мехам доломанах, Петроградскую сторону захватят банды бретеров-живописцев, на Васильевском ваганты будут обменивать стихи на марсалу, у решетки Летнего сада начнут швартоваться шебеки берберских пиратов. Совершится деиндустриализация сознания – жалкий бутафорский доспех ко всеобщему ужасу и восторгу вдруг cнова сделается настоящим.
Следует не только требовать невозможного, но и активно добиваться его. Объективное – домен Князя Мира Сего, территория Машины. Как отряд повстанцев в горах, скрывайтесь от Машины в пространстве вымышленного и совершайте оттуда дерзкие набеги. Акт сознательной веры в дальнейшем будет не только способом существования, но единственной доступной его формой.
Люди заново учатся играть себя. Оркестр настраивается, и уже слышен глухой барабанный бой и гнусавый похоронный тон гобоев – первые такты увертюры. Впереди длинная ночь, во тьме которой исполнят свой балет Ballet de la Nuit ведьмы, демоны, упыри и вурдалаки. Но в финале, с рассветом, явится Король – таков сценарий. И – таков сценарий – он будет ослепителен.
Власть – театр, но важнее знать что театр – власть, причем власть политическая здесь только производное от той власти над миром и над собой, которую дает театрализация действительности. Модернистские государства либо узурпировали театр в своих узких практических целях, либо загнали его в глубокое подполье. Хлеб и вино перестали превращаться в плоть и кровь. Скала, клетка, гробница, адская пасть, марципан, город Рим, уздечка Тамерлана и даже крылья Меркурия были объявлены бутафорской дешевкой, и зрители в недоумении разошлись. Но теперь происходит утечка театра, то есть утечка власти. Благодаря интернету государство утратило монополию на театр – а значит, вскоре оно утратит все остальные свои монополии, включая монополию на насилие.
Современность – это игра во взрослых, придуманная глупыми и злыми детьми. Она однообразна и она всем надоела. Театр возвращается в мир; воображаемое так или иначе смоет плотину реального. У кабаков на Некрасова будут курить длинные трубки гусары в отороченных мехам доломанах, Петроградскую сторону захватят банды бретеров-живописцев, на Васильевском ваганты будут обменивать стихи на марсалу, у решетки Летнего сада начнут швартоваться шебеки берберских пиратов. Совершится деиндустриализация сознания – жалкий бутафорский доспех ко всеобщему ужасу и восторгу вдруг cнова сделается настоящим.
Следует не только требовать невозможного, но и активно добиваться его. Объективное – домен Князя Мира Сего, территория Машины. Как отряд повстанцев в горах, скрывайтесь от Машины в пространстве вымышленного и совершайте оттуда дерзкие набеги. Акт сознательной веры в дальнейшем будет не только способом существования, но единственной доступной его формой.
Люди заново учатся играть себя. Оркестр настраивается, и уже слышен глухой барабанный бой и гнусавый похоронный тон гобоев – первые такты увертюры. Впереди длинная ночь, во тьме которой исполнят свой балет Ballet de la Nuit ведьмы, демоны, упыри и вурдалаки. Но в финале, с рассветом, явится Король – таков сценарий. И – таков сценарий – он будет ослепителен.
А как наши космонавты
Мария Тимофеевна Яковенко
Эту песню сочинила Мария Тимофеевна Яковенко — жительница села Верхняя Покровка Белгородской области. Написала она её в 1981 году сразу после того, как увидела по телевизору передачу про Юрия Гагарина и полёт человека в космос.
«Мама моя и говорит: «Какие красивые!» – да и я гляжу, а они все такие молоденькие, расхорошенькие, ох и!.. И из меня песня так и выскочила».
По счастливой случайности, уже через год, в 82-м, приехали советские этнографы и записали эту песню, так что она сохранилась в живом авторском варианте. Поёт она её в традиционном для той местности распеве. Правда поёт одна, а не в ансамбле, как обычно принято на Белгородчине.
«Мама моя и говорит: «Какие красивые!» – да и я гляжу, а они все такие молоденькие, расхорошенькие, ох и!.. И из меня песня так и выскочила».
По счастливой случайности, уже через год, в 82-м, приехали советские этнографы и записали эту песню, так что она сохранилась в живом авторском варианте. Поёт она её в традиционном для той местности распеве. Правда поёт одна, а не в ансамбле, как обычно принято на Белгородчине.
Forwarded from вообще конечно
Больше всего здесь удивляет, конечно, насколько естественно и искренне звучит наложение двух, как казалось, мало совместимых областей жизни — традиционной культуры и научно-технического прогресса. В этом сравнении народную наивность обычно принято ругать: тёмные, непросвещенные люди, опутанные деревенскими мифами и предрассудками, лишенные доступа к истинному (научному) знанию. При этом сами мы обычно не замечаем, как для описания положения человека в космосе выбираем не менее стереотипный, воинственный и колонизаторский язык. Космос — это terra nullius, которую обязательно нужно «покорять», весь мир соревнуется в «космической гонке» за то, кто дальше продвинет линию небесного фронтира, кто первый поставит свой флаг на Марсе, кто построит лунную колонию, и т.д. То есть в нашем представлении космос — это во многом безжизненное и враждебное пространство, только вместо жутких дикарей сегодня люди подчиняют себе жуткие условия среды. Человека, мыслящего космос в подобных категориях, всегда сопровождает чувство опасности и напряжения, которое, в конечном итоге, неизбежно транслируется и на другие сферы нашей жизни. Общая нервозная энтропия человечества нарастает.
На контрасте с этим взглядом насколько уютным и благородным в песне Марии Тимофеевны ощущается космос и люди в нём. В тексте тоже есть мотив преодоления и сложной работы, но настроение выходит совсем иным. Даже на уровне риторики это очень светлая вещь, которая вырастает из совершенно удивительного и цельного отношения к жизни. Наверное, всё-таки иногда нужно практиковать возможность взгляда на мир сквозь линзу этой народной наивности, хотя бы одним глазком. Это гораздо более здоровое и спокойное ощущение мира, пусть и менее «эффективное».
_____________________
На контрасте с этим взглядом насколько уютным и благородным в песне Марии Тимофеевны ощущается космос и люди в нём. В тексте тоже есть мотив преодоления и сложной работы, но настроение выходит совсем иным. Даже на уровне риторики это очень светлая вещь, которая вырастает из совершенно удивительного и цельного отношения к жизни. Наверное, всё-таки иногда нужно практиковать возможность взгляда на мир сквозь линзу этой народной наивности, хотя бы одним глазком. Это гораздо более здоровое и спокойное ощущение мира, пусть и менее «эффективное».
_____________________
Forwarded from МеньшеАда
Чего только не найдешь в интернете: сегодня наткнулась на канал грегорианских песнопений на китайском языке. Вот, например, пасхальное богородичное песнопение.
Согласно описанию канала, эти адаптации традиционных григорианских песнопений являются произведениями отца Винсента Леббе (1877-1940), бельгийского священника Конгрегации Миссии (известной также как лазаристы, по названию их материнской церкви в Париже), посвятившей свою жизнь евангелизации Китая. Комментируя эти видео на форуме, где я их нашла, носитель китайского языка отмечает, что они написаны на классическом китайском языке, который сегодня будет нелегко понять большинству китайцев. Это красивое соответствие церковному обычаю, который всегда заключался в использовании литературно возвышенной формы того языка, на котором молится поместная церковь.
Согласно описанию канала, эти адаптации традиционных григорианских песнопений являются произведениями отца Винсента Леббе (1877-1940), бельгийского священника Конгрегации Миссии (известной также как лазаристы, по названию их материнской церкви в Париже), посвятившей свою жизнь евангелизации Китая. Комментируя эти видео на форуме, где я их нашла, носитель китайского языка отмечает, что они написаны на классическом китайском языке, который сегодня будет нелегко понять большинству китайцев. Это красивое соответствие церковному обычаю, который всегда заключался в использовании литературно возвышенной формы того языка, на котором молится поместная церковь.
YouTube
〈天皇后喜樂（小）〉/ Regina caeli (tonus simplex)
雷鳴遠神父編，出自《華文聖體降福經文》
原曲：Regina caeli (Liber Usualis, p. 278)
樂譜下載：https://drive.google.com/file/d/1r9AL8nP2BBTGdNhAa9hXNvxd_mdyyBvk/view?usp=drive_link
原曲：Regina caeli (Liber Usualis, p. 278)
樂譜下載：https://drive.google.com/file/d/1r9AL8nP2BBTGdNhAa9hXNvxd_mdyyBvk/view?usp=drive_link