Как-то я попросил Брайана Дика совершить сначала са­мый глупый, а затем самый умный поступок, какой только придет ему в голову. Он увешал весь потолок в комнате крупными маринованными огурцами, обмотав их включенным в сеть электрическим проводом. И когда он нажал на выключатель, по огурцам прошел разряд тока, из них посыпались голубые искры — огурцы сгорели, наполнив комнату неприятным запахом. Это был самый глупый поступок. Затем он повторил то же самое на следующий день. Но теперь это был уже самый умный поступок (1990).

[Аллан Капроу. Просто делать (пер. Д. Потёмкина)]

Я/Мы Сократ

In heaven, everything is fine.
[Отчёт о погоде 16 января 2021 года]

Когда мне было девять, родители решили, что пока не кончилось лето, нужно взять машину и поехать к южным родственникам на море. Дорога была долгая и где-то под Волгоградом, когда нас настигла ночь, отец сказал, что он устал и надо бы съехать на обочину — немного вздремнуть. Мы остановились посреди совершенно голой звёздной степи и легли спать. В какой-то момент я проснулся и увидел в окно, как в нашу сторону из темноты идёт женщина: ужасно лохматая и чумазая, с изодранной одеждой, надетой на неё в несколько слоёв. Она шла странно, будто полуприседя, и когда оказалась возле машины, то начала стучать пальцем в окно и просить дать ей сигаретку. Отец от этого стука проснулся, страшно испугался, закричал, как я никогда раньше не слышал, и, даже не поднимая сиденья, мгновенно завёл машину, со всей силы дав по газам. Что это была за женщина мне долгое время было непонятно, пока спустя пятнадцать лет я не посмотрел знаменитую восьмую серию третьего сезона Твин Пикса, которая слово в слово воспроизводила эпизод нашей поездки на море. Там, если что, мистический чёрный дровосек останавливает на дороге автомобиль и просит «дать огоньку». Водитель зачем-то опускает стекло и дровосек убивает этого человека своим прикосновением. Я не знаю, избежали ли мы в ту ночь верной смерти, и откуда вообще посреди этой степной пустоты могла взяться женщина, но это сюжетное совпадение уже точно никогда не даст мне покоя.

Мы живём в рациональную эпоху, поэтому мифология нашего времени до сих пор не написана. Дэвид Линч (помимо всего прочего) оказался одним из очень немногих людей, кому удалось разглядеть и ухватить эту мифологию в связной форме: аура электричества, тульпы, разломы мира, вызванные атомным взрывом, борьба добрых и злых душ, герои, потайные карманы реальности, в которых обитают непонятные существа и т.д. Всё это мифологемы, которые нам ещё предстоит распознать и осмыслить. Главное помнить, что мифогенное время никогда не заканчивается, но, к сожалению, заканчиваются мифографы.

В этом большом и немного манихейском эпиграфе из «Завершить Клаузевица» Паскаль оправдывает и обнаруживает диалектическую необходимость насилия. Трудно читать эти слова, когда насилие больше не раскрывает священного и не обнажает истинного. Жирар ставил это христианству в заслугу, для него механизм возгонки насилия — шарлатанство, прикрывающее невинность жертвы. Это убедительно, но почему же тогда, раскрыв этот великий обман, человек так легко отказался от всякой истины, то есть — согласимся с Паскалем — от всего вечного?

Если эти явления действительно связаны, то, лишив мир и его историю телоса, человек превратил его в набор обрывочных и довольно бесцельно сменяющих друг друга картинок, бессмысленных аффектов и суждений, оправдывающих себя лишь обстоятельствами, опытом, чувством, но никогда вечным. На так называемую «реальность» мы смотрим как бы сквозь мутное стекло, замызганное, кроме всего прочего, следами самых разных идеологий. Выключи этот экран мировой истории и не останется ничего, даже отражения зрителя на тёмном кинескопе.

С этим, наверное, даже можно было бы смириться, если бы христианский прогресс, как его представляет Жирар, навсегда обезоруживал насильника, раскрывая его мотивы. Но ведь священное выплыло с другой стороны в виде, прежде всего, стаи огромных Левиафанов — овеществлённых идей, уродливых эрзацев былого священного. И теперь эти чудовища требуют гораздо более кровавую жертву, чем козла отпущения, и требуют её более убедительно, так как, в отличие от Бога, постоянно обозначают своё присутствие в мире.

Паскаль прав, увязывая насилие и истину, но связь эта работает только в одном направлении: чем ближе мы к истине, тем ближе к нам насилие, но не наоборот. Наше нынешнее положение тем и ужасно, что в нём бушует жестокость, а очертания правды размыты, как никогда. Но здесь нет противоречия, потому что история, которая лежит между событиями воплощённой богочеловеческой Истины и насилием из Откровения, движется не по прямой, а по параболе. Альфа и Омега — не историческая протяжённость, но сам Христос, и приобщаясь к его началам, мы приближаемся и к концу. В высшей точке этой параболы предельная богооставленность отдаёт мир на откуп тому, кого называют «вводящим в заблуждение всю вселенную», насилия становится бесконечно много, но оно не наше, оно только действует нашими руками. Тут у меня нет убедительных слов, можно только почувствовать правдивость этой интуиции. Возможно, размытые очертания истины и насилия — и есть точка перелома и начало исторического сближение Альфы и Омеги, возможно и нет, но когда это христианам была бесполезна эсхатология?

Иногда хочется, чтобы люди умирали стоя, как деревья.

Женское безумие намного страшнее мужского. Когда в семье с ума сходит мужчина, все смеются, подшучивают над ним, как над пьяным. Когда с ума сходят бабушка или мама, то на дом и всех его жителей тут же ложится чёрная тень, люди ходят на цыпочках, вслушиваются в страшный шепот, мрачные, без единой весёлой мысли в голове.

Напоминание.

Ценю спонтанную поэтику грамматических пособий (про букву ﻩ).

Небо сегодня такое, будто всё человечество спряталось под огромной кроватью, на которую лёг толстяк.

(из дневника наблюдения за облаками)