Тут, наверное, всем известно стихотворение Пригова о Пушкине, которое заканчивается строфой.

Во всех деревнях, уголках бы ничтожных
Я бюсты везде бы поставил его
А вот бы стихи я его уничтожил –
Ведь образ они принижают его

Хотелось бы, наверное, чтобы с Навальным случилось что-то подобное. Чтобы все его речи, письма, эфиры, все дела, акции, фильмы и даже борьба с коррупцией позабылись, по крайней мере позабылись как нечто, требующее самостоятельного внимания. Но чтобы при этом остался образ бесстрашного, своенравного и свободного человека, готового отдать жизнь за то, что он любит. Было бы даже здорово, если бы образ этот в народных рассказах оброс какими-то совсем уж фантастическими деталями, вроде нечеловеческой силы, способности читать мысли или умения левитировать — от этого он стал бы только живее и реальнее. В мире, где всё подчинено и объясняется непреодолимыми обстоятельствами или чьим-то корыстным интересом, очень нужен человек способный самой своей личностью показать, что в полной мере распоряжаться жизнью, не предавая при этом себя, можно даже в бетонной тюремной коробке за полярным кругом на краю собственной гибели.

Меня тут (кажется впервые) добавили в общую папку, в которой, как я вижу, есть и каналы вполне себе уважаемые. Так что тоже могу её вам порекомендовать.

Попал в глубины фандома по Гарри Поттеру и нашёл там АУЕ-песни про Азкабан.

Как же хорошо и легко смывается кровь с нашего тела, не то что с одежды. Как же повезло людям родиться целиком кожаными, как удобно. Будет проточная вода — и мы всегда сможем быть чистыми. Вот если бы не цивилизация, которая одевает нас в плотные ткани одежд, а потом оставляет на них несмываемые кровавые пятна.

Завтра весна — отнеситесь к этому ответственно.

Прекрасен мусор мой
Неповторим и светел.
Когда в кармане я
Перстами нахожу
Пылинки, крошки,
Старые бумажки,
В счастливое расположенье
Прихожу.
И мнится мне,
Что я как Бог в руке
Держу созвездий кучу в кулаке.

В этом онтологическом стихотворении Виктора Пивоварова — прозрачном и замечательном — вселенское бытие легко уравнивается с мусором. По поводу мусора периодически вспоминают Платона, а именно отрывок из самого тёмного его диалога «Парменид» [130 b-e], в нём философ спрашивает Сократа: «А действительно ли у каждой вещи есть своя идея, которая существует отдельно от её воплощения?» На что Сократ отвечает вполне утвердительно. Но хитрый Парменид не унимается и уточняет: «Так что, даже у всякого мусора есть своя идея?» Мнение Сократа вдруг меняется: «Вовсе нет, я пола­гаю, что такие вещи толь­ко тако­вы, какими мы их ВИДИМ». Внезапно оказывается, что мусор не принадлежит миру идей, но существует лишь феноменологически. Парменид иронически подмечает, что Сократ ещё молодой, поэтому он СЛИШКОМ СИЛЬНО СЧИТАЕТСЯ С МНЕНИЕМ ЛЮДЕЙ. Когда он углубится в философию, то ни одна из вещей больше не будет казаться ему ничтожной. Больше они к этой теме не возвращаются.

Вот трудность, к которой даже сам Платон не знает как подступиться. Дыра в мире идей. Оказывается, что не у всякой вещи и не у всякого явления есть свой эйдос, так как есть мусор, а идея мусора в том и состоит, что это всегда произвольное собрание выброшенных вещей, которое никаким сущностным свойством не объединено. Это идея отсутствия идеи.

Лирический герой стихотворения Пивоварова — бытовой Демиург, человек преодолевший эту трудность. Первая же строка стихотворения парадоксальна «Прекрасен мусор мой». Прекрасно, как известно, благо — высшая идея, включающая в себя все остальные. Платон говорит, что лишь соотносясь с ней, предметы получают возможность быть познанными, да и вообще возможность существовать. То есть вне блага вещей не существует, постигнуть БЛАГО — значит постигнуть идею, то есть свести все чувственные проявления вещи к её сути. Более того, для Платона Благо и Бог — понятия почти тождественные. У Пивоварова же благом/прекрасным называется карманный мусор, бесформенное явление, которое вообще-то должно быть выключено из бытия.

Здесь оказывается важным, что поэт превращает пылинки и крошки именно в звёзды — метафору вечного порядка вселенной. То есть он не просто фантазирует о мусоре, он приобщает его к космосу (κόσμος с греческого буквально и значит «порядок»).

Поскольку мусор принципиально неутилитарен, то он становится идеальным пространством для творения. Не в том, конечно, смысле, что нужно лепить снеговиков из грязи (хотя об этом мы ещё поговорим), но в том, что мы, каждый раз залезая рукой к себе в карман, вдруг обнаруживаем божественную способность ограничивать и наделять материю смыслом. Вещи не тянутся неосвоенной массой вне духа. Всё, что в реальности есть стоящего, что в ней действительно, что открыто мне в моём разуме, то МОЁ. И в этом отношении прав Парменид, у которого границы его собственного мышления совпадают с границами бытия. В мире, где мысль становится важнее мнения, доксы, для всего, даже для любого мусора, есть место, если только он понимается приобщённым к звёздному порядку вещей. Тут действительно есть чему порадоваться.

Нет сил воспеть тебя, прекрасная помойка!
Как на закате, разметавшись, ты лежишь
со всклоченною головой
И черный кот в манишке белой колко
Терзает, как пьянист, живот тяжелый твой.
Вся в зеркалах гниющих, в их протресках
Полынь высокая растет —
О, ты — Венеция (и, лучше, чем Венецья),
И гондольером кот поет.
Турецкого клочок дивана
В лиловой тесноте лежит
И о Стамбуле, о кальяне
Бурьяну тихо говорит.
В гниющих зеркалах дрожит лицо июля.
Ворона медленно на свалку опустилась,
И вот она идет надменнее, чем Сулла,
И в цепкой лапе гибель или милость.
Вот персик в слизи, вспухи ягод, лупа,
Медали часть, от книги корешок.
Ты вся в проказе или ты — ожог,
Ребенок, облитый кипящим супом.
Ты — Дионис, разодранный на части
Иль мира зеркальце ручное.
Я говорю тебе — О Свалка,
Зашевелись и встань. Потом,
О монстр, о чудовище ночное,
Заговори охрипло рваным ртом.
Зашевелись и встань, прекрасная помойка!
Воспой — как ты лежишь под солнцем долго,
Гиганта мозгом пламенея, зрея,
Все в разложенье съединяя, грея.
Большою мыслью процвети, и гной
Как водку пей, и ешь курины ноги.
Зашевелись, прекрасная, и спой!
О rosa mystica, тебя услышат боги.

В городе потеплело, и люди вмиг похорошели. Их опухшие силуэты преобразились буквально за одну ночь. Скинув зимний покров, многие просто стоят на углах улиц и нежатся на солнышке, слегка запрокинув головы, как ящерицы.

По случаю вспомнил, как Алексей Лосев пренебрежительно относился к своему дню рождения. Рождение, — говорил он, — это уникальное событие в истории, у которого есть начало, а значит, будет и конец. Тело смертно, его существование — механический акт, полностью зависимый от прочих обстоятельств нашего мира. Тут особо нечего праздновать. То ли дело именины! Имя — это единственная подлинная вещь, единственная доступная нам реальность, ибо только имя существует вечно и независимо от всего: вне мира и вне времени. В именины мы отмечаем приобщение Алексея к вечной идее его имени; к ней имеют отношение все Алексеи, которые когда-либо существовали и будут существовать. Тело однажды погибнет, его закопают в землю, съедят черви и, наконец, забудут, а имя продолжит жить. Оно будет хранить в себе и конкретного человека, и тех других людей, которые ещё будут подходить к этой вечной идее.

Интернет вовремя выбросил на берег статью про поэтику вокально-инструментального ансамбля Kunteynir. Почитайте, хорошая.

Педагогические советы от Мишеля Фуко [Надзирать и наказывать].

20 апреля 1970 года Пауль Целан вышел из своей парижской квартиры прямо в ночь. Пройдя примерно три сотни метров, он остановился у моста Мирабо, а затем, спасаясь от собственного психоза, навсегда бросился в речной поток Сены. Дома на его письменном столе нашли биографию Гёльдерлина, раскрытой на странице, где были подчёркнуты слова: «Порой этот гений становился мрачным и погружался в горькие колодцы своего сердца». Много вспоминаю это, когда перед сном воображаю, как бы мне самому хотелось сойти с ума.

Немножко греет душу знание, что где-то в мире существует не просто отдельный журнал, посвящённый лабиринтам, но и что за свои сорок с лишним лет он добрался аж до 53-го выпуска.

Уведомляю всех причастных, что этот канал (в отличие от его владельца) все ёще жив и функционирует. Вещание вскоре будет продолжено.

Когда молотком забивают гвоздь, весь удар, полученный шляпкой гвоздя, проходит до самого его конца так, что из силы удара ничто не теряется, хотя конец гвоздя — всего лишь точка. Если даже молоток и шляпка гвоздя будут бесконечно большими, произои‌дет то же самое. Конец гвоздя перенесет в точку, куда он приставлен, этот бесконечно сильныи‌ удар.

Крайнее несчастье, которое одновременно сочетает физическую боль, душевную подавленность и социальную деградацию, подобно такому гвоздю. Его конец вбивается до самой середины души. Шляпка гвоздя — это вся необходимость, распределенная на всем протяжении пространства и времени.

Несчастье есть чудо Божественной техники. Это простое и гениальное устройство, через которое в душу незначительного, бренного создания может войти, во всей своей безмерности, слепая, безжалостная и холодная сила. Бесконечное расстояние, разделяющее Бога и творение, всецело собирается в одной точке, чтобы пробить душу в самой середине. Человек, с которым случается что-­то подобное, не принимает никакого участия в этой операции. Он бьется, как бабочка, которую заживо накололи на булавку. Но даже и сквозь ужас он может сохранять желание любить. К этому нет никакого препятствия, в этом не только нет ничего невозможного, но, решаемся сказать, даже и ничего трудного. Ибо даже самая тяжкая боль, доходящая до потери сознания, не затрагивает ту точку в душе, которая соглашается с выбором правильной ориентации.

Просто надо знать, что любовь есть не состояние души, а её ориентация. Не понимая этого, можно впасть в отчаяние при первом касании несчастья.

[Симона Вейль. Любовь к Богу и несчастье (пер. П. Епифанова)]

Раз такое дело, то и разнообразие глаз нужно призвать к воскресению. Но на новых началах.

[Почта журнала «Мурзилка», 1926]