По случаю вспомнил, как Алексей Лосев пренебрежительно относился к своему дню рождения. Рождение, — говорил он, — это уникальное событие в истории, у которого есть начало, а значит, будет и конец. Тело смертно, его существование — механический акт, полностью зависимый от прочих обстоятельств нашего мира. Тут особо нечего праздновать. То ли дело именины! Имя — это единственная подлинная вещь, единственная доступная нам реальность, ибо только имя существует вечно и независимо от всего: вне мира и вне времени. В именины мы отмечаем приобщение Алексея к вечной идее его имени; к ней имеют отношение все Алексеи, которые когда-либо существовали и будут существовать. Тело однажды погибнет, его закопают в землю, съедят черви и, наконец, забудут, а имя продолжит жить. Оно будет хранить в себе и конкретного человека, и тех других людей, которые ещё будут подходить к этой вечной идее.

Интернет вовремя выбросил на берег статью про поэтику вокально-инструментального ансамбля Kunteynir. Почитайте, хорошая.

Педагогические советы от Мишеля Фуко [Надзирать и наказывать].

20 апреля 1970 года Пауль Целан вышел из своей парижской квартиры прямо в ночь. Пройдя примерно три сотни метров, он остановился у моста Мирабо, а затем, спасаясь от собственного психоза, навсегда бросился в речной поток Сены. Дома на его письменном столе нашли биографию Гёльдерлина, раскрытой на странице, где были подчёркнуты слова: «Порой этот гений становился мрачным и погружался в горькие колодцы своего сердца». Много вспоминаю это, когда перед сном воображаю, как бы мне самому хотелось сойти с ума.

Немножко греет душу знание, что где-то в мире существует не просто отдельный журнал, посвящённый лабиринтам, но и что за свои сорок с лишним лет он добрался аж до 53-го выпуска.

Уведомляю всех причастных, что этот канал (в отличие от его владельца) все ёще жив и функционирует. Вещание вскоре будет продолжено.

Когда молотком забивают гвоздь, весь удар, полученный шляпкой гвоздя, проходит до самого его конца так, что из силы удара ничто не теряется, хотя конец гвоздя — всего лишь точка. Если даже молоток и шляпка гвоздя будут бесконечно большими, произои‌дет то же самое. Конец гвоздя перенесет в точку, куда он приставлен, этот бесконечно сильныи‌ удар.

Крайнее несчастье, которое одновременно сочетает физическую боль, душевную подавленность и социальную деградацию, подобно такому гвоздю. Его конец вбивается до самой середины души. Шляпка гвоздя — это вся необходимость, распределенная на всем протяжении пространства и времени.

Несчастье есть чудо Божественной техники. Это простое и гениальное устройство, через которое в душу незначительного, бренного создания может войти, во всей своей безмерности, слепая, безжалостная и холодная сила. Бесконечное расстояние, разделяющее Бога и творение, всецело собирается в одной точке, чтобы пробить душу в самой середине. Человек, с которым случается что-­то подобное, не принимает никакого участия в этой операции. Он бьется, как бабочка, которую заживо накололи на булавку. Но даже и сквозь ужас он может сохранять желание любить. К этому нет никакого препятствия, в этом не только нет ничего невозможного, но, решаемся сказать, даже и ничего трудного. Ибо даже самая тяжкая боль, доходящая до потери сознания, не затрагивает ту точку в душе, которая соглашается с выбором правильной ориентации.

Просто надо знать, что любовь есть не состояние души, а её ориентация. Не понимая этого, можно впасть в отчаяние при первом касании несчастья.

[Симона Вейль. Любовь к Богу и несчастье (пер. П. Епифанова)]

Раз такое дело, то и разнообразие глаз нужно призвать к воскресению. Но на новых началах.

[Почта журнала «Мурзилка», 1926]

Главная максима интернета: ко всем в сети относись как к сумасшедшим до тех пор и в той мере, пока они не доказали тебе обратное.

В 1975 году, на берегу датского королевства, в почве города Ведбек нашли останки нескольких десятков человек, когда рыли котлован для новой школы. Эти люди пролежали в земле больше шести тысяч лет. Среди старых могил одна была особенная: в ней находилась женщина. Много тысячелетий назад она ходила по этой земле среди оленей и птиц и носила ребёнка под сердцем. Во время родов женщина умерла, ребёнок погиб вместе с ней. Тот, кто хоронил её — неизвестно, был он ей мужем, отцом или возлюбленным, — оставил подле её головы ожерелье, сделанное из зубов восьмидесяти двух оленей, а младенца её положил рядом с ней на белое крыло лебедя.

Это крыло сильно запало мне в душу. Столько народов топтало своими ногами эти земли, столько королей правило судьбами живущих здесь людей, столько законов, денег, домов и городов пронеслись мимо — все эти тысячи лет истории не смогли заслонить этого простого поэтического жеста, и он сияет над потоками времени своим белоснежным крылом.

Важно здесь то, что меня (и, надеюсь, не только меня) не оставляет понимание, что даже если бы ни один датский экскаватор не поднял эту почву и ни один человек в мире больше не узнал об этой могиле, это нисколько не принизило бы силы этого жеста. В нём всё средоточие поэзии. Можно было бы через него даже дать ей определение, и оно оказалось бы довольно точным: поэзия — это место, где смерть ребёнка встречается с крылом лебедя.

Сущность поэтического в том и состоит, что оно случается не во времени, а поверх него. Поэзия перестаёт действовать, когда её читают как нечто, написанное смертным человеком. Мы, люди, склонные слишком ценить наши чувственные субъективные переживания, часто оказываемся невнимательны к этому её свойству. Всё, что случается в мире поэтического, случается действительно и навсегда. Все сакральные места и все магические заклятия — это не просто суеверия, но следы того, что в мире, где-то и за пределами человека, присутствует вечность. Поскольку такие жесты не принадлежат времени, во времени они обновляются и возвращаются каждую секунду своего существования, источая из себя нечто одновременно красивое и страшное. Даже пролежав шесть тысяч лет в земле, этот момент трогает нас точно так же, будто случился прямо сейчас.

Конечно, нам несложно достроить объяснение этого события и поместить его в нужный контекст: вероятно, женщину похоронили таким образом, чтобы и в загробном мире её душа могла продолжать бродить среди оленей и птиц, держа своего ребёнка под сердцем. Но это объяснение, как бы мы его не усложняли, будто бы ничего существенного не добавляет к красоте самого жеста. То есть какими бы ритуальными, культурными и социологическими контекстами ни обрастал этот момент, лебединое крыло всё равно будет касаться вашего сердца как-то иначе, в обход истории. Формализовать это касание ужасно сложно, но это не мешает его понять.

Вообще-то, если начать думать о том, существует ли у течения нашей жизни и истории какой-то смысл, то, кроме попытки стать источником поэтического, всерьёз ничего придумать не получается. Чтобы у мира был смысл, нужно оказаться за пределами мира. Мы худо-бедно способны на это в мышлении, но в делах? В делах каждое действие опутано силой судьбы и исторической необходимости. Расположить себя или свой народ (если речь идёт о цивилизации) в пространстве жизни таким образом, чтобы в нужный момент оказаться способным на подобный поэтический жест, тогда он станет и останется тем вещественным словом, которое невозможно заслонить, даже когда сам ты истлеешь и сгинешь в потоке времени. Будто бы только этого и достаточно.

Хотя из трусости и почтения сам я редко решаюсь на то, чтобы оказаться внутри поэтического, иногда всё же думаю о том, что пожертвовал бы всеми возможностями обретения земного счастья ради перспективы написать, может быть, одно или два очень хороших стихотворения.

Лес.

Симона Вейль. Из письма к Антонио Атаресу