У Сэй Сёнагон в «Записках у изголовья» есть такой эпизод:
Как прозорлив японский политический гений! И ведь правда, вместо того чтобы гнаться за водой и ветром женских обещаний, не лучше ли и вернее поставить своё романтическое чувство на службу Государю, чей вневременной, сакральный, лучащийся потестарным светом лик, до сей поры одним лишь взглядом своим удерживает небо над нашими провинившимися головами?
Вне всякого сомнения, для спасения нашего отечества от тлетворного влияния современности, Государю российскому (в каком бы облике ни воплощалось его священное тело) требуется привести в исполнение Проект огосударствления нежнейших чувств своих подданных. Чтобы избавиться наконец от традиций закоснелого римского имперского пафоса, наполнив образы власти тонким романтическим чувством, которое можно испытывать лишь к прекраснейшим из подлунных красавиц. А поскольку истинным средоточием русского языка является Пушкин, то начать эту великую любовную трансформацию власти нужно, разумеется, с него.
———
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня,
Мой Государь.
И ведь правда не оставит — не то что гордая Татьяна. Государь тут оказывается много милосерднее женщины.
———
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
То есть к вам, мой Государь.
Люди бегут от государства, и от него хочется бежать в силу его безличной, механической, унижающей достоинство человека, природы. Но хочется ли убежать от Государя? От его живого и участливого лика? Конечно, нет. Хочется скорее бежать к нему!
———
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
И вас, мой Государь
И ведь между властью и природой тоже возможна гармония. Стишок о непрочном и мимолетном чувстве становится натурфилософской поэмой о власти.
———
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явился Ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И ведь даже не указывая на того, к кому обращено это стихотворение, нам всё и без этих указаний сразу становится понятно.
———
Духовной жаждою томим,
в пустыне мрачной я влачился
И шестикрылый Государь
На перепутье мне явился
Да и об ангелической природе нашей власти забывать тоже не следует.
———
«Я здесь!» — шепнули торопливо.
И государевой рукой
Окно открылось боязливо...
Луна покрылась темнотой.
«Счастливец!— молвил я с тоскою,—
Тебя веселье ждет одно.
Когда ж вечернею порою
И мне откроется окно?»
Как влюблённый ищет в горящем окне мелькнувший женский силуэт, так и ждущий в очереди ищет в окошке МФЦ блеска своего номера на табло.
———
Скоро, скоро холод зимный
Рощу, поле посетит;
Огонек в лачужке дымной
Скоро ярко заблестит;
Не увижу я прелестной
И, как чижик в клетке тесной,
Дома буду горевать
Государя вспоминать.
...
———
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой Государь, я вас люблю!
Государь не требует к себе безусловной любви. Он согласен и на сложную и свободную диалектику отношений со своим подданным.
———
О чём же думал он? о том,
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И с Государем будет он
Дни на два, на три разлучён.
И действительно, разлука с властью смертельна и доводит людей до безумия. Пусть всем нам это будет уроком.
Среди придворных находился наш нынешний канцлер, тогда еще тюдзё третьего ранга. Ему пришла на память старинная танка:
Как волны морские
Бегут к берегам Идзумо,
Залив ли, мыс ли,
Так мысли, все мои мысли
Стремятся только к тебе.
Он заменил лишь одно слово в конце стихотворения:
Так мысли, все мои мысли
Стремятся к тебе, государь.
Император весьма похвалил его».
Как прозорлив японский политический гений! И ведь правда, вместо того чтобы гнаться за водой и ветром женских обещаний, не лучше ли и вернее поставить своё романтическое чувство на службу Государю, чей вневременной, сакральный, лучащийся потестарным светом лик, до сей поры одним лишь взглядом своим удерживает небо над нашими провинившимися головами?
Вне всякого сомнения, для спасения нашего отечества от тлетворного влияния современности, Государю российскому (в каком бы облике ни воплощалось его священное тело) требуется привести в исполнение Проект огосударствления нежнейших чувств своих подданных. Чтобы избавиться наконец от традиций закоснелого римского имперского пафоса, наполнив образы власти тонким романтическим чувством, которое можно испытывать лишь к прекраснейшим из подлунных красавиц. А поскольку истинным средоточием русского языка является Пушкин, то начать эту великую любовную трансформацию власти нужно, разумеется, с него.
———
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня,
Мой Государь.
И ведь правда не оставит — не то что гордая Татьяна. Государь тут оказывается много милосерднее женщины.
———
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
То есть к вам, мой Государь.
Люди бегут от государства, и от него хочется бежать в силу его безличной, механической, унижающей достоинство человека, природы. Но хочется ли убежать от Государя? От его живого и участливого лика? Конечно, нет. Хочется скорее бежать к нему!
———
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
И вас, мой Государь
И ведь между властью и природой тоже возможна гармония. Стишок о непрочном и мимолетном чувстве становится натурфилософской поэмой о власти.
———
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явился Ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И ведь даже не указывая на того, к кому обращено это стихотворение, нам всё и без этих указаний сразу становится понятно.
———
Духовной жаждою томим,
в пустыне мрачной я влачился
И шестикрылый Государь
На перепутье мне явился
Да и об ангелической природе нашей власти забывать тоже не следует.
———
«Я здесь!» — шепнули торопливо.
И государевой рукой
Окно открылось боязливо...
Луна покрылась темнотой.
«Счастливец!— молвил я с тоскою,—
Тебя веселье ждет одно.
Когда ж вечернею порою
И мне откроется окно?»
Как влюблённый ищет в горящем окне мелькнувший женский силуэт, так и ждущий в очереди ищет в окошке МФЦ блеска своего номера на табло.
———
Скоро, скоро холод зимный
Рощу, поле посетит;
Огонек в лачужке дымной
Скоро ярко заблестит;
Не увижу я прелестной
И, как чижик в клетке тесной,
Дома буду горевать
Государя вспоминать.
...
———
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой Государь, я вас люблю!
Государь не требует к себе безусловной любви. Он согласен и на сложную и свободную диалектику отношений со своим подданным.
———
О чём же думал он? о том,
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И с Государем будет он
Дни на два, на три разлучён.
И действительно, разлука с властью смертельна и доводит людей до безумия. Пусть всем нам это будет уроком.
Тахо-Годи умерла. Вот действительно была женщина-время с почти совершенно круглой судьбой. И радостно и печально.
Chat GPT шестнадцатого века из Фолджеровской библиотеки. Вот промт (т.н. заклинание), чтобы духи написали за тебя книгу.
Магическая книга с указанием к пробуждению духов. ок. 1577–1583. [Folger MS V.b.26. p.94]
Я желаю, чтобы вы, Обымеро, per noctem, et Симеам et membres membris et Ласис cawtis nomis et Арипис, выполнили указание в сей час и сделали мне безо всяких вопрошаний весьма прекрасную книгу, и в том виде и форме, в каком она будет вам дана в моём повелении, и чтобы то было сделано по воле моей, когда я буду готов к той книге или книгам, и чтобы они были такого действия, какого я восхочу, и чтобы ныне вы пришли ко мне сделать настоящей эту книгу или книги, и чтобы ныне вы немедля пришли сюда ко мне и исполнили то действенно, и ты, Абринно или Обымеро, per noctes, symon mobris, Лайкон, Катис, Оропис и дрипис, вы, Ангелы, лучшие писатели, сей же час явитесь здесь в образе писателей, теперь я заклинаю вас именем Отца, и Сына, и Святого Духа, и тем, кто сотворил все вещи, и сим великим и страшным именем +Тетраграмматон+, и всеми прочими Его благословенными именами, теперь же безо всякой помехи или вреда, да немедля вы придёте сюда ко мне и создадите мне такую книгу, подходящую по форме, и напишете в ней нужное, и сейчас силою Божией, и силою всех слов, и силою сих букв, да будет эта книга написана ныне, немедля. Да будет так
[таинственные знаки]
Теперь иди в место сокровенное, и будь там один, и возьми с собою тетради, бумаги или пергамен, чтобы сделать эту книгу или книги, там открой ты эту книгу, как ты хочешь её назвать, и произнеси, что написано выше, затем повели им сотворить книгу об Алхимии или об искусстве волшебных заговоров, или Некромантии, или любого другого искусства или науки, какую пожелаешь. Конец.
Магическая книга с указанием к пробуждению духов. ок. 1577–1583. [Folger MS V.b.26. p.94]
Из всех великих русских писателей Толстой — самый косноязычный. Помню, как школьные уроки русского и литературы иногда прерывались возмущениями, что у Льва Николаевича запятые прорастают в неожиданных местах, придаточные никак не могут найти согласия, а то, что учительница подчёркивала в твоём сочинении как речевую ошибку, теперь стоит перед глазами напечатанным текстом. Ответ на эти замечания всегда был одинаковый: это авторская речь, вот станете как Толстой, тогда и будете нарушать правила, а пока терпите.
Стоит открыть хотя бы «Воскресение» и увидеть, что внезапные и будто бы недотёртые повторы внутри фраз встречаются в романе повсюду:
Или вот, из Анны Карениной:
С трудом здесь можно распознать тонкую стилизацию, да и сам Толстой нигде себя в этом намерении не выдаёт. Любой вменяемый литературный редактор тут же поправил бы все эти очевидные повторы, сочтя, что текст просто не вычитан.
Так можно было бы подумать, если бы не было хорошо известно, что тексты Толстого вычитывались ОЧЕНЬ тщательно, не только им, но и несколькими редакторами. Вот что пишет Николай Страхов, который вместе с Толстым несколько месяцев редактировал издание «Анны Карениной».
То же самое вспоминает и его жена Софья.
Или вот, отрывок из рецензии на «Войну и мир» в журнале «Сын Отечества» за 1870 год, когда Толстой ещё не сидел на вершине русского литературного канона. Здесь особенно интересно указание на архаичный язык писателя.
Видно, что все и всегда замечали эти повторы, и всю жизнь донимали Толстого по этому поводу, пытаясь подогнать его язык под литературную норму, но он отмахивался и настаивал на своём.
Стоит открыть хотя бы «Воскресение» и увидеть, что внезапные и будто бы недотёртые повторы внутри фраз встречаются в романе повсюду:
Незамужняя женщина эта рожала каждый год, ...ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода. Так умерло пять детей. Всех их крестили, потом не кормили, и они умирали.
Он объяснял это чувство слишком тонко развитым эстетическим чувством.
Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным.
В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души не может не стыдиться такой жизни. Военные же люди считают, что это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью.
Или вот, из Анны Карениной:
Сама же таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого, каким он считал себя, человека, и, главное, такого простого, ничем не выдающегося человека.
С трудом здесь можно распознать тонкую стилизацию, да и сам Толстой нигде себя в этом намерении не выдаёт. Любой вменяемый литературный редактор тут же поправил бы все эти очевидные повторы, сочтя, что текст просто не вычитан.
Так можно было бы подумать, если бы не было хорошо известно, что тексты Толстого вычитывались ОЧЕНЬ тщательно, не только им, но и несколькими редакторами. Вот что пишет Николай Страхов, который вместе с Толстым несколько месяцев редактировал издание «Анны Карениной».
По поводу моих поправок, касавшихся почти только языка, я заметил еще особенность, которая хотя не была для меня неожиданностью, но выступала очень ярко. Лев Николаевич твердо отстаивал малейшее свое выражение и не соглашался на самые, по-видимому, невинные перемены. Из его объяснений я убедился, что он необыкновенно дорожит своим языком и что, несмотря на всю кажущуюся небрежность и неровность его слога, он обдумывает каждое свое слово, каждый оборот речи не хуже самого щепетильного стихотворца.
То же самое вспоминает и его жена Софья.
А то придешь с готовой, переписанной работой к Льву Николаевичу, укажешь ему на поставленные мной кой-где в марзанах знаки вопроса и спросишь его, нельзя ли такое-то слово поставить вместо другого или выкинуть частые повторения того же слова или еще что-нибудь. Лев Николаевич объяснял мне, почему нельзя иначе, иногда слушал меня, даже как будто обрадуется моему замечанию, а когда не в духе, то рассердится и скажет, что это мелочи, не то важно, важно общее и т. д.
Или вот, отрывок из рецензии на «Войну и мир» в журнале «Сын Отечества» за 1870 год, когда Толстой ещё не сидел на вершине русского литературного канона. Здесь особенно интересно указание на архаичный язык писателя.
...что за язык в последнем романе г. Толстого? Речь его, там, где идет рассказ от лица самого автора, сплетается часто из нагроможденных одно на другое предложений в такие безобразные периоды, с таким частым повторением одних и тех же слов, что напоминает невольно средневековую латынь или писание наших старых приказных. Неужели после стройной и изящной речи Пушкина и Лермонтова можно опять воротиться к языку докарамзинского периода?
Видно, что все и всегда замечали эти повторы, и всю жизнь донимали Толстого по этому поводу, пытаясь подогнать его язык под литературную норму, но он отмахивался и настаивал на своём.
вообще конечно
Из всех великих русских писателей Толстой — самый косноязычный. Помню, как школьные уроки русского и литературы иногда прерывались возмущениями, что у Льва Николаевича запятые прорастают в неожиданных местах, придаточные никак не могут найти согласия, а то…
Думаю, что корявое своеобразие языка Толстого можно возвести к двум разнонаправленным идеям. Первая лежит в формально-риторической плоскости. В часто цитируемом письме писателя к Страхову Толстой так формулирует свой писательский принцип:
В отрывке речь идёт больше об образности, но если вглядеться в структуру толстовских громоздких предложений, то можно увидеть, что принцип этот повторяется и на лексическом уровне. Все эти избыточные повторы на самом деле служат передаточным механизмом того самого СЦЕПЛЕНИЯ, о котором он пишет в письме. Нащупав нужное слово, Толстой цепляется за него и как в зубцах механического колеса, начинает прокручивать и повторять его, приводя в движение весь текст. Перечитайте отрывки с этой метафорой в голове, и повторы перестанут казаться ошибкой. Повторяющиеся слова действительно цепляются друг за друга. Чувство нелепо построенной фразы заставляет читающего запнуться именно на том слове, на котором это нужно пишущему. Для Толстого неуклюжесть языка — это способ связать текст в единую смысловую, но не слишком смазанную цепь, выделив в ней те слова, на которые можно/нужно опереться.
Вообще, мы легко оправдываем всякие слововыверты, когда видим модернистскую стилизацию и игру с читателем, но Толстой, несмотря на свой патриархальный образ, тоже модернист, и устройство своего языка волнует его больше всего на свете. В нескладности его речи есть своя поэтика, и если она не доведена до каталитического абсурда, чем уже через десятилетие после его смерти будет заниматься вся мировая литература, то это ещё не значит, что её можно объяснить не умыслом, но ошибкой.
Второй же принцип направляет Толстого скорее не в модернизм, но в традицию. Рядом с именем Льва Николаевича почти всегда соседствует уточнение, что он не просто дворянин, он граф. И как у любого настоящего аристократа его чувство свободы завязано не на особых свойствах интеллигентной духовности, но на чувстве собственности, в том числе и на присвоении себе своего же языка.
Известно, что знаменитый французский министр, Талейран, считавший себя истым, природным аристократом старого режима, писал на французском с дикими ошибками, не признавая никакие правила грамматики. Делал он это сознательно, потому что считал, что правила обязательны для разночинцев, буржуа и прочих les roturiers, которые зависимы от государства, и которым ничего не принадлежит. Ему же, князю, позволено жить свободной жизнью, и своим языком он вправе распоряжаться так же свободно, как и своей собственностью.
Я подозреваю, что толстовский язык завязан на подобном чувстве своего. «Докарамзиновская» нескладность речи, с одной стороны выводит Толстого из прескрипций обобществлённой школьной риторики, с другой, не обязывает вслед за модернистами отправляться на поиски последнего предела языка. Его язык — это обозримая усадьба, которая не выключена из мира, но в ней действуют СВОИ порядки, жить по которым есть привилегия свободного человека.
Нам, в стремительно демократизирующемся обществе, в котором границы всякой собственности быстро размываются под общим знаменателем государства, это чувство своего знакомо довольно плохо. И нескладность толстовской речи кажется нам таковой по большей части из-за школьной выучки, намертво выворачивающей наши мозги единой нормой русского языка, который для всех общий и поэтому никому не принадлежит.
Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собой для выражения себя; но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна и без того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслию (я думаю), а чем то другим и выразить основу этого сцепления непосредственно словами нельзя; а можно только посредственно словами, описывая образы, действия, положения.
В отрывке речь идёт больше об образности, но если вглядеться в структуру толстовских громоздких предложений, то можно увидеть, что принцип этот повторяется и на лексическом уровне. Все эти избыточные повторы на самом деле служат передаточным механизмом того самого СЦЕПЛЕНИЯ, о котором он пишет в письме. Нащупав нужное слово, Толстой цепляется за него и как в зубцах механического колеса, начинает прокручивать и повторять его, приводя в движение весь текст. Перечитайте отрывки с этой метафорой в голове, и повторы перестанут казаться ошибкой. Повторяющиеся слова действительно цепляются друг за друга. Чувство нелепо построенной фразы заставляет читающего запнуться именно на том слове, на котором это нужно пишущему. Для Толстого неуклюжесть языка — это способ связать текст в единую смысловую, но не слишком смазанную цепь, выделив в ней те слова, на которые можно/нужно опереться.
Вообще, мы легко оправдываем всякие слововыверты, когда видим модернистскую стилизацию и игру с читателем, но Толстой, несмотря на свой патриархальный образ, тоже модернист, и устройство своего языка волнует его больше всего на свете. В нескладности его речи есть своя поэтика, и если она не доведена до каталитического абсурда, чем уже через десятилетие после его смерти будет заниматься вся мировая литература, то это ещё не значит, что её можно объяснить не умыслом, но ошибкой.
Второй же принцип направляет Толстого скорее не в модернизм, но в традицию. Рядом с именем Льва Николаевича почти всегда соседствует уточнение, что он не просто дворянин, он граф. И как у любого настоящего аристократа его чувство свободы завязано не на особых свойствах интеллигентной духовности, но на чувстве собственности, в том числе и на присвоении себе своего же языка.
Известно, что знаменитый французский министр, Талейран, считавший себя истым, природным аристократом старого режима, писал на французском с дикими ошибками, не признавая никакие правила грамматики. Делал он это сознательно, потому что считал, что правила обязательны для разночинцев, буржуа и прочих les roturiers, которые зависимы от государства, и которым ничего не принадлежит. Ему же, князю, позволено жить свободной жизнью, и своим языком он вправе распоряжаться так же свободно, как и своей собственностью.
Я подозреваю, что толстовский язык завязан на подобном чувстве своего. «Докарамзиновская» нескладность речи, с одной стороны выводит Толстого из прескрипций обобществлённой школьной риторики, с другой, не обязывает вслед за модернистами отправляться на поиски последнего предела языка. Его язык — это обозримая усадьба, которая не выключена из мира, но в ней действуют СВОИ порядки, жить по которым есть привилегия свободного человека.
Нам, в стремительно демократизирующемся обществе, в котором границы всякой собственности быстро размываются под общим знаменателем государства, это чувство своего знакомо довольно плохо. И нескладность толстовской речи кажется нам таковой по большей части из-за школьной выучки, намертво выворачивающей наши мозги единой нормой русского языка, который для всех общий и поэтому никому не принадлежит.
«Может, неестественная худоба для нашего общества является тем же, чем для индейцев Северо-Запада было массовое уничтожение одеял и мехов, с той лишь разницей, что в потлаче все приносится в жертву ради гордости группы, воплощенной в лице великого вождя, тогда как в современном мире мы соревнуемся как отдельные личности со всеми другими личностям. Сообщество ничто, а индивидуальность — все. Мы наконец определили врага, и это мы сами. Каждый индивид в конечном итоге попадает в свой собственный, персонифицированный эквивалент безумия потлача» (с. 11-12).
«Если бы наши предки могли увидеть кривляющиеся трупы в современных модных журналах, они, вероятно, интерпретировали бы их как memento mori, напоминание о смерти, вероятно схожими с danses macabres на стенах позднесредневековых церквей. Если бы мы могли сказать им, что для нас эти расчленённые скелеты являются символом удовольствия, счастья, роскоши, успеха, они, вероятно, в страхе сбежали бы от нас, думая, что мы одержимы каким-то особенно злобным дьяволом» (с. 19).
[Girard R. Eating disorders and mimetic desire. 1996]
«Если бы наши предки могли увидеть кривляющиеся трупы в современных модных журналах, они, вероятно, интерпретировали бы их как memento mori, напоминание о смерти, вероятно схожими с danses macabres на стенах позднесредневековых церквей. Если бы мы могли сказать им, что для нас эти расчленённые скелеты являются символом удовольствия, счастья, роскоши, успеха, они, вероятно, в страхе сбежали бы от нас, думая, что мы одержимы каким-то особенно злобным дьяволом» (с. 19).
[Girard R. Eating disorders and mimetic desire. 1996]