Учёный считал, что именно категория Umwelt принципиально отличает биологию от других наук. Это понятие подразумевает, что каждое живое существо не может принимать мир во всеполноте своего бытия, но видит его в довольно ограниченном диапазоне необходимом для выживания. Рассуждение здесь довольно простое: чем принципиально отличается органическая жизнь от неорганической? Наличием цели, состоящей в выживании и сохранении себя и своего вида. Для осуществления этой задачи требуются определённые вспомогательные инструменты, которыми и являются наши органы чувств, эволюционно адаптированные к определённым, нужным нам аспектам реальности. Таким образом, мир любого живого существа ограничен, так как основан на способности выделять существенное для себя, то есть выстраивать иерархию объектов и восприятий, иными словами — отличать важное от неважного. Это отличает его от мира неживой природы, где все объекты в полном смысле слова равны друг по отношению к другу, и где взаимодействие основано на бесстрастной диффузной коммуникации. Если представить, что, например, у кристалла тоже есть способность воспринимать и неким образом коммуницировать с миром, то понятно, что воздействие это происходило бы в предельно пассивной форме. Для кристалла все точки пространства потенциального взаимодействия находятся в качественно одинаковом по отношению к нему статусу (отличаются только их координаты). То есть, в отличие от органической жизни, кристалл реально воспринимает мир во всей его полноте, так как не делает в нём различий. Живое существо напротив, неспособно относиться ко всему многообразию вещей одинаково, ибо при равенстве отношения пропадает сама возможность к стимулу и действию, всегда основанном на пусть и примитивной, но всё же телеологии. Как по этому поводу писал Бергсон «человек обедняет мир, [то есть сокращает количество возможных взаимодействий], чтобы суметь в нём жить». Таким образом, возможность быть центром собственного мира — это базовое условие жизни.

Это отличает, как пишет Икскюль, биологов от физиологов. Пока первые пытаются проникнуть в мир другого существа и объяснить его изнутри чужого Umwelt, то есть исходя из системы иерархизации опыта отличной от человеческой, физиологи рассматривают существо пусть и объективно, но всё же гораздо более редуцированно — изнутри своего окружающего мира, то есть смотрят на него остенсивно, как на механизм, в работе которого нужно разобраться. Для физиологов жизнь — это процессы восприятий внешних стимулов и откликов на них, которые и объясняют его работу (подобными идеями питается весь бихевиоризм XX-го века). Пока биолог пытается понять мир иного субъекта, физиолог анализирует процесс жизнедеятельности объекта.

Животные обладают ограниченными мирами, но чем более они сложны, тем более разнообразен их мир. Вот, например, пчела, как считал Икскюль видит только определённые соотношения примитивных форм, очертания отдельных видов цветков и их оттенков, на которые она способна реагировать. Клещ вообще не видит и не слышит ничего и различает только разные формы тепла. В нашем понимании — это крайне скудные миры, в которых возможности к действиям ограничены настолько, что мы даже способны описать их исчерпывающим образом. Человек же наоборот, в количественном отношении выгодно отличается от животного бесконечным богатством возможностей восприятия мира. Эта мысль в своё время сильно понравилась Хайдеггеру: «…скудомирие — писал он — это черта, которая возникает при сравнении животного с человеком. Только с точки зрения человека животное бедно миром».

Здесь происходит второй переход, выделяющий человека уже из царства животных. Судя по всему, в какой-то момент количество трансформируется в качество: всё богатство наших потенциальных возможностей для восприятия мира и взаимодействия с ним в конечном счёте упирается в вопрос «а зачем нам столько?» Сам Хайдеггер определяет это немного более изящно, как возможность «вопрошать к бытию», то есть задаваться вопросом о его смысле. Как только это вопрошание появляется в человеческом сознании, всё пространство его виртуальных возможностей мгновенно переходит из области простого инстинктивного взаимодействия с миром в область ответственности и заботы о нём. В Письме о гуманизме Хайдеггер выводит изящный афоризм, в котором он говорит, что «человек — это пастырь бытия». Если у бытия есть какой-то смысл, то значит мы ответственны за то, чтобы телеология бытия осуществилась, ответственны хотя бы потому, что мы единственные существа, кто смог отступить от мира и задаться вопросом о его смысле. Иными словами, мы можем держать в голове не только цель собственного существования, но и предполагать цель иного бытия, действовать, исходя из чужой, а не собственной телеологии. Получается, что те иерархии, которые животные выстраивает вокруг единственной доступной им ценности, а именно ценности выживания и продолжения рода, человек выстраивает относительно заботы о мире, о смысле которого он способен вопрошать.

К сожалению, современный вектор интеллектуального движения направлен на разложение иерархий. Начиная от левых мыслителей, утверждающих произвольность и несущественность любого порядка дискурсов и социальной реальности, до спекулятивных реалистов, предлагающих философствовать о мире так, будто он не скорректирован субъективным доступом к нему, современная мысль стремится к омертвелому, кристаллическому восприятию мира (вероятно где-то здесь философия пересекается с повсеместным в наши дни влечением к смерти). Люди боятся открыто взглянуть на величие и уникальность положения человека и признать своё возвышающееся, а значит и ответственное положение по отношению к бытию. Сама возможность доступа человека к миру обусловлена возможностью вопрошания о нём, это наша видовая черта, лишая человека этой способности, он лишается и способности мыслить вообще. Выводя человека из центра его собственного Umwelt, отрезая его от привилегированного доступа как к отдельным культурным подсистемам, так и к миру в целом, современная мысль сама нищает и лишается способности спрашивать о значении мира, ограничиваясь в лучшем случае логикой животного выживания (проявление которой мы видим в расцвете детерминистских интерпретаций существования, например, в нейробиологии). Вся ирония нашего положения заключается в том, что право писать недалёкие книжки об ужасах привилегий человеческого существа даёт именно его возвышенное положение по отношению к мирам органическим и неорганическим. Мы живы ровно в той степени, в какой способны выстраивать для себя мировую иерархию вещей и отделять важное от неважного, мы одушевлены ровно настолько, насколько способны спрашивать о значении этих вещей и заботиться о них, то есть быть за них ответственными. //
___________________________

Как ни покажется странным, всегда мы находим сумятице своих полуразмышлений-отражений место для неизменной мысли о страдании.

Возможно, это место было всегда. Нет, пожалуй, ни одной религии, в которой отсутствовало бы понятие возмездия. Леденящие кровь и душу частности не дают нам возможности остановиться на этом понятии и редко кто воспринимает возмездие-страдание так же, как совершенно отвлеченную и бесплотную форму Воздаяния. Немало художников и поэтов, создав впечатляющие полотна ада, не смогли вместе с тем более или менее сносно, не прибегая к помощи общих мест, очертить территорию рая. Признаться, заманчивым было бы в данном случае двинуться в выяснении к природе и воплощениям воздаяния и возмездия, но влекло другое: то, что можно назвать искушением страдания, зачастую таким же опасным и легким, как и прочие, хрестоматийные искушения — властью, богатством, славой.

Утомленное временем, что наслаивается в памяти, словно соль — пласт за пластом, сознание человека настолько близко приняло и взрастило непреложность последовательности: боль – избавление — награда, что подошло к самому краю своих надежд. Не с энтузиазмом ли и радостью, не с жадностью ли стяжаем мы жетоны страдания с тем, чтобы потом сразу и целиком обменять их на внушительную сумму блаженства?

В итоге это приводит к тому, что взгляд перемещается от вещей и явлений как бы далеких к событиям, касающимся человека непосредственно. Казалось бы, обращение к личному опыту сейчас более, чем когда, насущно и необходимо, но тут-то и появляется искуситель-легкость, предлагая наиболее «беспроигрышный способ» бытия — боль.

Искушаемые простотой, мы выбираем ее (боль) как самое подлинное состояние, однако, сам по себе этот процесс выбора и приятия страдания обращается в нечто, обладающее своей определенной ценой, дьявольским наваждением, самостоятельной духовной ценностью, после чего мы и остаемся со своей болью вопреки тысячелетним стремлениям избавиться от нее.

«Всюду в мире смерть и нет убежища ни в одном из миров», — говорит Будда. Но что смерть! Избавление или возведение страдания в абсолют? Конечная и совершенная форма ее?

Вспоминаю разговор за чаем между мной и другом:
– Ты боишься умереть?
– Нет.
– Чего же ты боишься?
– Быть мертвым.

Аркадий Драгомощенко. Тень черепахи

Поучительное устройство мира по Мильтону из которого видно, что расширение границ Вселенной, то есть упорядочивание хаоса, приближает нас только к Аду. С высшими же сферами наш мир всегда связан лишь в одной точке касания.

Thomas Orchard. Milton's astronomy. 1913

Печальная особенность современной лирики заключается в том, что в лучших и самых убедительных своих проявлениях она призывает саму себя к молчанию.

Добрый морж
[Росписи в галерее Воскресенского собора в Тутаеве]

Птолемей в образе царя указывается на звёздное небо.
[BL Harley 334; f.95v; XV в.]

Нет более унизительного чтения, чем распорядок дня великих. Вот, например, список дел Новалиса, которые он планировал успеть завершить ещё до обеда.

Дневниковая запись Новалиса, сентябрь 1798 года.
«Теперь главные мои занятия 1. энциклопедистика, 2. роман, 3. письмо к Шлегелю. В последнем я изложу, столь романтически, сколь возможно, отрывок из 1.
[…]
Сперва я хочу пройти теорию гравитации и универсальную арифметику. Первой отводится один час, второй два часа. Всё, что при этом приходит мне на ум, тут же заносится во всеобщий черновик. Остальное время посвящено частично роману, частично смешанному чтению, а также химии и энциклопедистике вообще. Кабинет Хейница и Хоффмана осматривать только после подготовительной части ориктогнозии.

За теорией гравитации следует механика.
1 час посвящен химическим опытам. Опыты процессов, жизни всех видов. 1. Химические опыты с химическими etc. силами – огнем, светом, холодом, брожением, детонацией etc., электричеством, магнетизмом. Опыты с органами процессов – органами всех видов . 2. Опыты с химическими материями.

1 час – энциклопедистике вообще. Она включает научную алгебру – уравнения. Отношения – сходства – равенства – различные воздействия наук друг на друга. Эти исследования проводятся между 6 и 12 утра. После полудня, если утром ни одного часа не было потеряно напрасно, роман и чтение. Перерыв на письма во всякий час. Оставшийся утренний час можно посвящать моциону и перерывам. Например, прогулочная поездка верхом с 9 до 10, или с 11 до 12. Если, к примеру, утром читаю с 6 до 7, то это возмещается во второй половине дня».