Нижняя правая сторона посвящена архитектуре и церковной власти. Мастер Антон Пильгрим развернул на античной капители план базилики. Вокруг него зодчие, которые возводили храмы этого типа по всей Европе. Выше изображены архитекторы готики. Эрвин фон Штейнбах обсуждает с папой римским чертёж собора. В руках у папы свиток с нотами григорианского хорала, который указывает на прямую гармоническую связь между музыкой и архитектурой.
вообще конечно
Photo
Левая нижняя часть отведена для скульптуры и светской власти. Главные фигуры там – это император и дворянин. Рядом с ними Овербек изобразил себя и ещё двух художников из братства святого Луки (назарейцев), которым и предстоит вернуть в мир духовное величие прошлого.
Внизу изображена группа скульпторов: Никколё Пизано показывает рельефное изображение двух Марий у Гроба Господня на раннехристианском саркофаге, который придавил античную статую, что символизирует воскрешение истинного христианского искусства на руинах древнего мира.
Внизу изображена группа скульпторов: Никколё Пизано показывает рельефное изображение двух Марий у Гроба Господня на раннехристианском саркофаге, который придавил античную статую, что символизирует воскрешение истинного христианского искусства на руинах древнего мира.
Молодая паломница, спокойно и решительно идущая по тёмному лесу, отсылает к стиху из книги притч Соломоновых: «Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно» (Притч 10:9). Здесь открывается сложная тема личной ответственности за зло и беды, которые проникают в жизнь человека. Ваше собственное несчастье в этом отношении мыслится не как следствие неудачной случайности или чужого злого умысла, но как закономерный итог собственной греховности.
[Адольф Эрхардт. Девушка, идущая через лес. 1844]
[Адольф Эрхардт. Девушка, идущая через лес. 1844]
вообще конечно
[Василий Егорович Раев. Блаженный Алимпий Печерский и ангел. 1852]
Горящие сроки и недовольные заказчики по-древнерусски.
В основе сюжета картины отрывок из Киево-Печерского патерика:
...христолюбец дал этому блаженному [Алимпию] написать икону наместную. Через несколько дней разболелся блаженный Алимпии, и икона осталась ненаписанной. Боголюбец же стал докучать блаженному. Блаженный сказал ему: «Чадо, не приходи ко мне, не понукай меня, но положись в своей печали об иконе на Господа, и он сделает, как ему угодно; икона твоя в свой праздник на своем месте станет». И обрадовался этот человек, что икона до праздника напишется, и поверил он слову блаженного, и отошел в дом свой радуясь. И вот снова пришел этот боголюбец накануне Успения, чтобы взять икону, и увидел, что икона не написана, а блаженный Алимпий сильно болен. И стал он укорять его, говоря: «Почему же не известил ты меня о своей немощи, я бы дал писать икону другому, чтобы праздник светел и честен был, а теперь, задержав икону, ты посрамил меня». Блаженный же кротко отвечал ему: «О чадо! Разве я по лености сделал это? Неужели Бог не сможет икону своей Матери словом написать? Я, как открыл мне Господь, отхожу из этого мира, и по моем отшествии всячески утешит тебя Бог». И в печали ушел от него муж тот в дом свой.
После же ухода его явился некий юноша светлый и, взяв вапницу, начал писать икону. Алимпий подумал, что заказчик иконы разгневался на него и прислал другого иконописца, потому что тот выглядел как обычный человек, но быстрота, с какой он работал, показала, что это бесплотный. То он золотом покрывал икону, то на камне краски растирал и писал ими, и за три часа написал он икону и сказал: «О калугер! Не хватает ли чего-нибудь или в чем-нибудь я ошибся?» Преподобный же сказал: «Ты хорошо поработал. Бог помог тебе столь искусно написать эту икону, и это тобою сделал он ее». Настал вечер, и юноша стал невидим вместе с иконою.
В основе сюжета картины отрывок из Киево-Печерского патерика:
...христолюбец дал этому блаженному [Алимпию] написать икону наместную. Через несколько дней разболелся блаженный Алимпии, и икона осталась ненаписанной. Боголюбец же стал докучать блаженному. Блаженный сказал ему: «Чадо, не приходи ко мне, не понукай меня, но положись в своей печали об иконе на Господа, и он сделает, как ему угодно; икона твоя в свой праздник на своем месте станет». И обрадовался этот человек, что икона до праздника напишется, и поверил он слову блаженного, и отошел в дом свой радуясь. И вот снова пришел этот боголюбец накануне Успения, чтобы взять икону, и увидел, что икона не написана, а блаженный Алимпий сильно болен. И стал он укорять его, говоря: «Почему же не известил ты меня о своей немощи, я бы дал писать икону другому, чтобы праздник светел и честен был, а теперь, задержав икону, ты посрамил меня». Блаженный же кротко отвечал ему: «О чадо! Разве я по лености сделал это? Неужели Бог не сможет икону своей Матери словом написать? Я, как открыл мне Господь, отхожу из этого мира, и по моем отшествии всячески утешит тебя Бог». И в печали ушел от него муж тот в дом свой.
После же ухода его явился некий юноша светлый и, взяв вапницу, начал писать икону. Алимпий подумал, что заказчик иконы разгневался на него и прислал другого иконописца, потому что тот выглядел как обычный человек, но быстрота, с какой он работал, показала, что это бесплотный. То он золотом покрывал икону, то на камне краски растирал и писал ими, и за три часа написал он икону и сказал: «О калугер! Не хватает ли чего-нибудь или в чем-нибудь я ошибся?» Преподобный же сказал: «Ты хорошо поработал. Бог помог тебе столь искусно написать эту икону, и это тобою сделал он ее». Настал вечер, и юноша стал невидим вместе с иконою.
Ещё один странный мотив в романтизме: разговор, в котором между говорящими людьми нет никакой связи. Самобытность каждого человека выключает его из пространства общего действия.
[Орест Адамович Кипренский. Читатели газет в Неаполе. 1831]
[Фридрих Вильгельм фон Шадов. Автопортрет с братом Ридольфо Шадовом и Бертелем Торвальдсеном. 1815-1816]
[Орест Адамович Кипренский. Читатели газет в Неаполе. 1831]
[Фридрих Вильгельм фон Шадов. Автопортрет с братом Ридольфо Шадовом и Бертелем Торвальдсеном. 1815-1816]
Из всех немецких романтиков Эрнста Эмэ больше всего хочется назвать уютным и приземлённым (в благородном смысле этого слова). Вместо безбрежного, твёрдого и пустынного моря, которое показал нам Фридрих, он пишет не глубокий, но волнующийся речной залив. Сквозь грозовые тучи, обычные для романтиков, здесь прорывается солнечный луч, который поднимает из грозовой полутьмы высокую и спокойную каменную башню, стоящую вдалеке.
[Эрнст Фердинанд Эме. Гроза вблизи деревни Кадиц. 1838]
[Эрнст Фердинанд Эме. Гроза вблизи деревни Кадиц. 1838]
вообще конечно
Из всех немецких романтиков Эрнста Эмэ больше всего хочется назвать уютным и приземлённым (в благородном смысле этого слова). Вместо безбрежного, твёрдого и пустынного моря, которое показал нам Фридрих, он пишет не глубокий, но волнующийся речной залив. Сквозь…
Вместо обветшалых, но прекрасных руин он пишет живой готический собор, где из дверного проёма замёрзшего монаха призывает войти внутрь крест и спокойное сияние алтаря.
[Эрнст Фердинанд Эме. Собор зимой. 1821]
[Эрнст Фердинанд Эме. Собор зимой. 1821]