И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя.

[Александр Андреевич Иванов. Мужская правая рука. 1840-е]

Вариант от Карла Каруса.

[Гипсовый слепок левой руки Карла Густава Каруса. Сер. XIX в.]

Оказывается, что на этой картине Каспара Давида Фридриха (ок. 1827 г.) в ночную даль смотрят братья Тургеневы и Жуковский. Мир всегда теснее, чем кажется.

Каспар Давид Фридрих. Исполиновы горы. Горный пейзаж. ок. 1810

Из всех немецких романтиков Эрнста Эмэ больше всего хочется назвать уютным и приземлённым (в благородном смысле этого слова). Вместо безбрежного, твёрдого и пустынного моря, которое показал нам Фридрих, он пишет не глубокий, но волнующийся речной залив. Сквозь грозовые тучи, обычные для романтиков, здесь прорывается солнечный луч, который поднимает из грозовой полутьмы высокую и спокойную каменную башню, стоящую вдалеке.

[Эрнст Фердинанд Эме. Гроза вблизи деревни Кадиц. 1838]

Вместо обветшалых, но прекрасных руин он пишет живой готический собор, где из дверного проёма замёрзшего монаха призывает войти внутрь крест и спокойное сияние алтаря.

[Эрнст Фердинанд Эме. Собор зимой. 1821]

Вместо дикого и тёмного леса, в глубине которого человек остаётся наедине с чувством тайны и одиночества, Эме показывает город, где немолодой бюргер из 18-го столетия, возвращаясь домой в рождественский вечер, вдруг замечает на небосклоне звезду и останавливается, вглядываясь в неё, увлечённый вечерним покоем и надеждой на будущую жизнь.

[Эрнст Фердинанд Эме. Тихое Рождество (Мейсен зимой). 1832-1840]

Безо всяких весомых причин, без важных дел и большой цели, «а просто из желания посмотреть мир», Петрарка отправился путешествовать по Германии. Он описывает свои странствия другу в одном из знаменитых писем, в которых, как известно, пытался подражать «не Сенеке, но Цицерону», подразумевая, что хочет писать легко и о повседневном, не красуясь ни риторическим мастерством, ни познаниями о древности. Конечно, Петрарка лукавит, но лукавит искренне и очаровательно: он очень внимателен и ко слогу, и к стилю, и не забывает обращаться к древним, он очень старается писать «как Цицерон» и не может не воспользоваться всяким случаем, чтобы напомнить, что он пишет о пустяках и повседневности, дескать, дорогой друг, будучи «не в силах наполнить письмо честной мерой серьёзной материи, я, как видишь, напичкал его чем попало».

Посетив Ахен, Петрарка пересказывает историю о любви Карла Великого, известной по Регенбургской и Венской хроникам. Она же станет основой для «Саги о кольце в Ахенском озере» братьев Гримм.

Петрарка делится легендой, будто великий император был настолько безумно влюблён, что не мог оторваться от девушки даже после её смерти: он украшал и умащал бальзамом её труп, делился с ним всеми печалями и тревогами, «непрестанно орошал её любовными слезами». В это Петрарка верит, но далее, как он сам убеждён, он пересказывает небылицу: кёльнский первосвященник, молясь о здоровье императора, услышал небесный голос: «Под языком усопшей таится причина царского неистовства!» Священник обнаружил под языком мёртвой девушки маленькое колечко с геммой. Древнее — значит языческое, значит наделённое магией.

Карл мгновенно остыл к мёртвому телу, но начал жаждать присутствия первосвященника. Тот, «как праведный и мудрый человек», решил бросить колечко в болото. Разумеется, Ахенское.

Отныне для императора «любимейшим местом стало болото: подолгу просиживал он на его берегу, с невероятным наслаждением пил из него воду, упивался его будто бы сладостным ароматом. В конце концов он перенёс туда свою столицу и посреди болотной грязи, <...> построил дворец с храмом, чтобы никакие божественные или человеческие дела его оттуда уже не отвлекали». Подобную историю, кажется, можно было бы сложить и о Петре с его возлюбленным Петербургом.

Совершенно неожиданно наш подкаст добрался до второго выпуска. На этот раз мы успели выпустить его до закрытия экспозиции, посему у вас появился шанс увидеть этот прекрасный осколок Сиены собственными глазами.

Натан Вавилонский о косметике.

Почему женщина украшается, а мужчина не украшается?
Потому что женщина создана из мужчины, а мужчина создан из земли: подобно тому, как мясо, если ты не снабдишь его приправами в должной мере, портится, так и женщина, если не украшает себя, портится; земля же никогда не портится — таков мужчина.

[Авот де-рабби-Натан, вторая версия, глава IX, пер. Н.Переферковича]

Жаль, конечно, что нынешний наукообразный мир совершенно забросил метафору, как способ объяснения реальности. Там, где в древности решающим аргументом было поэтическое слово, сейчас для обретения статуса «истинности» требуется верификация через соответствие эмпирическому или хотя бы логическому контексту. Наука требует мира изолированного от человека, мира, который не нуждается в наблюдателе, где можно обойтись системой взаимодополняемых и непротиворечащих ссылок всех многообразных явлений друг на друга. Поэзия же, которая действует через метафору, всегда требует действия, требует личного отношения к миру и поэтому в конечном итоге объясняет его гораздо лучше. В метафоре объекты важны не сами по себе, но как источник того эвристического напряжения, которое возникает между ними, непосредственным наблюдателем и миром как единым целым.

Здесь тот, кто производит сравнение сам становится источником знания, поэтому каждая вещь оказывается как бы в зоне человеческой ответственности, ибо она открывается через силу воздействия на неё чьего-то внешнего воления, а не как следствие интерпретации её свойств. Уже хотя бы в силу этого имя вещи и её качества не могут стремиться к произвольности (хотя иногда и могут таковыми являться). Аргумент от метафоры, который пытается как-то прояснить нам вещь, так или иначе обязан учитывать картину мира той культуры, в которой он существует, физические свойства, символический смысл предмета, личное отношение человека к нему (=то есть моральный его смысл), да ещё и суметь утвердиться как общее знание внутри общности, к которой этот человек принадлежит. Кажется, это гораздо более стереоскопическое понимание предмета, чем то, которое обычно нам предлагает наука.