[Экс-вото. Восковая голова флорентийца. 17 в.]

Подобная традиция отсылает прежде всего не к греческому (платоническому) прошлому, а к римской истории, где подобные натуралистические портреты были связаны с культом мёртвых и изготавливались со снятых с лица слепков. В этом процессе существенно то, что когда вы создаёте подобную маску или фигуру, то вы не можете идеализировать образ, наполнить его каким-то метафизическим содержанием, превратить человека в субъект. Варбург считает, что традиция ремесленного, миметического подражания наложилась на художественный контекст XV века и из этого смешения в итоге родился портрет. Поэтому ранние ренессансные портреты, вдохновлённые римской традицией, часто изображают людей без прикрас.

[Доменико Гирландайо. Портрет старика с внуком. 1480-е]

Внутренний субъект захватит и подчинит себе конкретность человеческой формы очень скоро, что в итоге приведёт искусство к тому самому психологизму, который сегодня нам кажется чуть ли не обязательным условием портрета, но на самом деле является всего лишь следствием победившей платонической традиции. Уже сам Варбург вчитывает в образ Медичи «одухотворённость», ибо простого подражания реальности для него недостаточно, чтобы оправдать большое искусство.

В издательстве АСТ наконец-то вышел перевод Патрий Константинополя, который сделал Андрей Юрьевич Виноградов. Я к этой книге написал вступительную статью, которую, правда, из-за своего объема пришлось разбить на две части и превратить в послесловие.

Текст источника немного путаный, но зато живой и насыщенный всякими интересными деталями. Особенно интересен он будет тем людям, которые до сих пор представляют Византию как исключительно самодержавную, монолитную, недвижимую, утопающую в золоте и православном ладане, империю. Оказывается, что там и язычеством интересовались, и в гороскопы верили побольше нас, и римские республиканские традиции помнили и чтили как могли, и священников частенько недолюбливали, и даже вопросами репрезентации женщин интересовались. В общем, были живыми и интересными людьми, а не ходячими памятниками самим себе. Хотя и про ходячие памятники в тексте тоже много всего есть.

Мода во время эпидемии. Запонки с изображением чумной палочки. ок. 1900. Сделал их, скорее всего, Карл Фаберже.

И ещё про украшения.
Во время морского сражения в Кильском заливе (1644) королю Дании Кристиану IV осколки шведского снаряда выбили глаз и пробили череп. Их вынули, и король велел сделать из них серьги, которые подарил своей любовнице Вибеке Крусе. Такая любовь.

Читаю эссе Агамбена о бедности, ссылающееся на разные лекционные курсы Хайдеггера: здесь нищета определяется онтологически, через понятие лишённости, но не крайне негативной как отсутствие богатства, а положительно — как отсутствие нужды в ненужном. «...тот, кто не способен к бытию без ненужного, тем самым как раз ненужному и принадлежит».

На заре Нового времени искусство, сущность которого переносится из творения в фигуру творца, обретает автономию, собственное самостоятельное существование, которому отныне нужны свои институты, особая публика и особый заказчик. В пределе — это искусство ради искусства, а эстетика — свободная игра познавательных способностей, прекрасная, как фонтан, обманчивая, как игра в бисер.

Принципиальный отказ от целесообразности миру в новейшем искусстве обретает флёр возвышенного: мы не озабочены чем-то утилитарным, искусство свободно от всего земного и освобождает от оков материального мира рабской "необходимости" и "нужды" нас самих. Всё это здорово, но свободная игра в жизни буржуазных потребителей "прекрасного", увы, слишком часто оборачивается любованием занимательными безделушками, а то и теплохладной и даже порочной жизнью: в кабинете (в будущем — в галерее) бесполезных красивых диковинок (в будущем — мусора и хлама) обитает только моё симпатичное изысканное эго. Ах, как ему идёт этот селективный голландский дизайн!

С одной стороны, хочется честно сказать, что мы можем быть настолько бедны, чтобы не иметь нужды в ненужном искусстве, не становиться его рабом и обслугой. С другой, искусству хочется сохранить если не высокое, то онтологически укоренённое место — такое, чтобы искусство оставалось необходимым. Парадоксально, но такая роль сообразна искусству в отсутствии его собственной автономии: когда искусство телеологично, и его цель — раскрытие красоты уже данного мира. Данного, а не контингентного, то есть обнаруженного как дар Бога людям. Мозаика Корноухова необходима не из самоценности, а потому что людям необходимы церковь и Царь Мира.

Эстеты подобны цивилизованным животным, так как, по Хайдеггеру, зверь существует в «скудомирии, бедности миром» (Weltarmut). А человек — не просто богат миром, он и есть мирообразующая величина. Эстет, в свою очередь, теряет связь с целым и заполняет собственное «скудомирие» искусством, которое теперь не подталкивает человека делать моральный и эстетический выбор в пользу того, без чего нельзя прожить жизнь. Гонясь за «свободным досугом», человек Нового времени потерял свободу. Преследуя изящное, утратил живое.

На таком богатом поле урожай почти всегда — мёртвый, точнее — музейный. Мы все так или иначе рассматриваем выставочные безделушки — главное, не забывать, что нам это дано не потому, что мы свободны, а потому что мы находимся в положении рабства. Потому что мир — стынет, а политикой занимаются другие люди.

Тут здорово и необычно эффект движения снежинок изображён, будто взгляд на долгой выдержке.

— Амброджо Лоренцетти. Аллегория зимы. Фреска в Палаццо Публико Сиены. ок. 1338-1340