Мнимое разнообразие рынка.
Нам кажется, что рынок удовлетворяет все наши нужды, откликаясь на них безграничным разнообразием товаров. В сравнении с плановой экономикой — это бесспорно так. Однако, убаюкивающая внимательность невраждебная природа рынка в условиях глобального мира, где действуют суверенные государства, позволяет расширять область его влияния гораздо быстрее, чем старая экспансионистская политика XIX в., держащаяся на захвате территорий и ресурсов.

Имея в наличии деньги, как универсальный эквивалент эффективности, рынок всегда стремится эту эффективность довести до предела, что приводит не только расширению пространства действия, но и к стандартизации продуктов: Да, она не так заметна в сравнении, когда экономикой управляет один контрагент, но человеческие потребности не столь разнообразны, чтобы рынок не мог их не оптимизировать.

Например, некоторые современные корпорации, настолько влиятельны, что способны навязывать унифицированные пищевые привычки всему человечеству, сокращая бытовое разнообразие любой национальной кухни. И дело здесь не столько в еде, то есть в самом продукте, а в том, что вслед за унификацией товаров идёт и унификация культуры. Да, китайцы всё ещё не покупают молочные коктейли в Макдоналдсе, а в русский общепит иногда попадает окрошка или квас, но даже сами носители культуры начинают воспринимать традиционные русские блюда как своего рода экзотику.

То же самое происходит и с миром домашних животных, от чрезмерной селекции исчезают многие породы, так как ставки делаются лишь на наиболее эффективные из них. ООН пишет, что за последние 15 лет исчезло более сотни пород крупного рогатого скота. В Российской империи в 1869 г. существовало 52 основных вида крупного рогатого скота, сейчас — 9.

Разумеется, совершенно неважно какое количество сортов мяса вы можете купить в ближайшем магазине. Важно, что движение к унификации подчёркивает идею того, что мир человеческой культуры — это мир предельной уязвимости , ибо он старается быть устроен сообразно разуму, а значит не терпит пустой растраты сил и ресурсов.

В этом отношении он полностью противостоит природе. Веерный характер эволюции не считается с сопутствующими потерями, органическая жизнь использует все, даже самые призрачные возможности развития, уничтожая и порождая бесконечное богатство видов и форм. Природа слепа и пластична, но Анри Бергсон не зря назвал этот процесс «творческой эволюцией». Новое не приходит из мира идей, но достигается рекомбинацией материи, которая оказывается вынуждена адаптироваться к постоянно меняющимся обстоятельствам.

Цивилизация, переживающая глобальную унификацию, не только ставит себя в опасность ограниченного выбора перед угрозой внешней катастрофы. Она останавливает внутренний творческий процесс преодоления структурных противоречий насильственным насаждением универсального шаблона мышления.

«Созидательное разрушение» по Шумпетеру работает до тех пор, пока вы имеете разветвлённую сеть более или менее автономных культур способных учиться на ошибках другого. Взаимное цивилизационное влияние помогает лишь при условии сохранения этой автономности культуры.

Такие культуры экономически неэффективны, но они позволяют человеческому роду оставаться по образу природы живым и пластичным. Современному миру этой автономности, возможности оставаться выключенным из глобальных процессов, сильно не хватает.

Там, где побеждает глобальный рынок, никогда не расцветут сто цветов, там расцветёт один цветок, но в сотне разных оттенков.

Ещё думаю, что современное расовое, гендерное и культурное diversity хоть и противостоит капитализму, на самом деле занимается в основном тем же самым, то есть старается включить человека в универсальную глобалистскую ценностную систему, эгалитарный характер которой уничтожает подлинно-автономное, онтологические разнообразие, подменяя его разнообразием акцидентным: много цветных волос и необычной одежды, но при этом довольно однородное мышление (хотя это относится к любому идеологизированному мышлению).

Образ поведения, который спасителен для души, не похож ни на какую активную деятельность. Такое поведение обозначается греческим словом ὑπομονή, которое довольно неудачно перевели на латинский как patientia (терпение). Это — ожидание, неуклонное внимание и верность без конца, способные выдержать любой удар. Лучше всего это представлено в образе раба, который бодрствует у ворот, чтобы открыть, как только постучит его господин. Он готов скорее умереть от голода и усталости, чем изменить своему служению. Пусть его товарищи кричат ему, окликают, толкают его — он даже не повернет головы. Пусть ему скажут, что господин умер, — даже если он поверит этому, то и тогда не пошевелится. Пусть скажут, что господин гневается на него и побьет, когда вернется, — он не пошевелится все равно.

Активно искать — вредно не только для любви, но и для понимания, ибо законы понимания подобны законам любви. Надо просто ожидать, когда решение геометрической задачи, когда смысл греческой или латинской фразы проникнет в душу. Это еще более верно для нового научного открытия, для хорошего стихотворения. Поиск приводит к ошибке. Это относится ко всякому истинному благу. Человеку не надо делать ничего другого, как ожидать блага и уклоняться от зла (Пс. 33:15). Мускульные усилия годятся лишь на то, чтобы отражать зло. Среди превратностей, из которых составляется человеческая жизнь, во всех ее областях, подлинная добродетель состоит в сопротивлении, в отказе от зла, — во всяком случае, именно так она проявляется. Но это ожидание блага и истины есть нечто более сильное, чем любые поиски.

[Симона Вейль. Формы неявной любви к Богу. 2012. с. 254—255]

Пригов отвергнутый.
[Жизнь Любовь Поруганье и Исход женщины. 1984]

Руми.

[Антонио Виварини. Святои Пётр изгоняет дьявола, принявшего обличье Мадонны со Христом. 1440–1480]

Имеется в виду Пётр Веронский, который пришёл на службу к катарам и заметил вдруг пару лишних рогов на голове у Богоматери.

Когда пришёл на приём к остеопату, но забыл, что на дворе XIII век. (Шутка, на самом деле ЭТО ХИРУРГ).

[MS. e Mus. 19. fol. 162r]

Одиночество в Честерском соборе.

Протестантская трудовая этика. Две прачки Гезины Терборх (ок. 1652) осваивают эффективную технику стирки белья. Внизу страницы песенка, которую они поют во время работы.

Мы шагаем так, чтобы брызгало и плескало: стараемся изо всех сил. / Стираем и полощем, но платья оставляем сухими. / Мы шагаем, чтобы было чисто, нам нравится это делать. / Тот, кто может справиться лучше нас, пусть придёт и попробует.

В иудаизме иначе относились к неуёмному трудолюбию. Вот, например, что случается с теми, кто думает, что работать в субботу — это хорошая идея.

[Oriental 5024. f. 64v. 1374]

Бедность душит Фортуну. А вы думали почему вам не везёт? Добродетели, кстати, тоже рядом нигде не видно, с ней, видимо, уже расправились.

[Harley 621 f. 71. 15в.]

Летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих. (Откр: 19: 17-18)