Кажется, романтики были первыми, кто начал мыслить ночь в категориях предельной метафизики. Ночь как время духовной ясности наилучшим образом подходящее для рождения новых мыслей, место, лишённое общественных условностей дня, где осязаемые, зримые вещи больше не тяготят и не мешают личности сущестовать свободно. Эта тьма напоминает о первом акте творения ex nihilo, не зря Шеллинг называет ночь «временем божественного воображения». Гегель в этой тьме тоже открывает свою сложную диалектику: «Абсолют — пишет он в письме. — Это ночь, а свет моложе её, различие между ними, как и возникновение, тонет во тьме абсолютного различия. Ничто — это первый термин, из которого возникает всё бытие, всё многообразие конечного». Ночь, таким образом, оказывается ближе к истине, ибо именно здесь царствует воля, порождающая свет.

Важно, что для романтиков это ещё и время настоящего разговора, общения родственных душ. Полуночное одиночество часто приводит к гофманианскому безумию, так как в эти часы мир теряет четкие очертания, с которыми пропадает и доверие к вещам, тогда диалог с другом, встреча с предельной субъектностью другого, становится опорой и путеводной звездой ведущей к истине. Скрытые ночной пеленой от пристального внимания, молодые друзья напоминают компанию заговорщиков. Ночь освобождает их от обязательств деятельной жизни и именно в этой атмосфере они могут вести разговоры, уподобляясь древним героям знаменитых платоновских диалогов стремившихся познать истину.

Интересно, что в качестве ролевой модели романтики избрали для себя именно разговоры Сократа со своими друзьями, не заметив, что такая форма общения бесконечно далека от диалогов Платона, ибо последние всегда происходят в свете солнца. Мне кажется, что эта разница кое-что говорит об особенностях современного понимания истины, которое в существенной мере всё ещё наследует открытиям романтизма. Лучше всего здесь вспомнить «Федр», где изначальным условием диалога оказывается полуденный зной, застающий говорящих в пути. Солнце в зените помещает мир в состояние полной неподвижности, давая всем вещам предстать в пределе своей вещности. Тени исчезают в полдень, не оставляя никакого таинственного полумрака, все очертания предметов точны и очевидны. Разговор о любви, разворачивающийся в этих условиях, уносит говорящих за пределы небесной сферы, в мир идей, где сияет похожий на солнечный свет, свет Блага. Платоновский мир предлагает увидеть эйдос в виде такой же предельно конкретной вещи. Эйдос — это вещь, освещённая любовью, а значит в ней нет тайны.

Там где у греков под сенью платана спит беззаботный Пан, у немцев сова Минервы вылетает в полночь. Романтизм сосредотачивается на тайне общения, а там, где есть тайна господствует не истина, но надежда. Романтику гораздо важнее поделиться личным переживанием, понадеяться на Откровение, а не обнаружить общую, ясно зримую и очевидную истину (последняя молитва Сократа к Пану в «Федре» заканчивается фразой «ведь у друзей всё всегда общее», истины это касается прежде всего).

Странно, что романтики в своей мифологии упустили эпизод моления о чаше. Гефсиманский сад, теплая и таинственная ночь, время предельной человечности Христа, время надежды на спасение и разговора с Господом. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение, а не для того, чтобы найти истину. Разве не глупо искать правду ночью, когда не видно ни зги и пытаться расслышать голос Откровения днём, когда во всеобщем гуле не слышно даже собственной речи? Кажется, романтики отсекли от себя эту мысль, потому что она умаляет творческую силу личности, превращает её в молящегося, просящего о помиловании, унижает горделивого человека прогрессивной эпохи, который не хочет оказаться на месте Христа и подчиняться Чьей-то воле.

Говорят: «взгляните на опросы, общество СЧИТАЕТ, что правильно делать так». Друзья, разрешаю вам высморкаться в лицо любому социологу, который трясет перед вами результатами своего опроса и всерьез думает, что ему известно настоящее МНЕНИЕ ОБЩЕСТВА. Это глупость. И беда здесь не в грубой методологии всех этих количественных опросов, не в искажении результатов, а в самом их устройстве, точнее в том, что они подменяют общественное мнение мнением усреднённого человека.

Вообще, должно быть очевидно из самого порядка слов, что коллективное решение — это не арифметическая совокупность суждений каждого отдельного его члена, но общее, то есть СОГЛАСОВАННОЕ мнение всего коллектива. Как присяжные, выносящие вердикт подозреваемому, обязаны прийти к общему мнению (или хотя бы всерьез обсудить свой вердикт), так и всякое множество людей обязано ДОГОВОРИТЬСЯ о своём решении. И только тогда оно может нести ответственность за свои слова.

Такая конкордия порождается исключительно в ходе разговора, спора, убеждения и ясно артикулированного конечного вывода: «мы решили». В этом смысле у общества вообще не может быть своего мнения, потому что не существует места, где оно могло бы собраться и поговорить.

Наверное, не сразу понятно, но это семейный портрет. Юдифь — Олимпия Луна держит в руке голову Олоферна, своего мужа — доктора Мелькиорре Дзаппио. Причём заказал портрет именно муж в память о жене, которая к моменту его создания была уже мертва. Написал это всё Агостино Карраччи где-то в 1595. Дистиллированное барочное безумие.

от молчащего ручейка
до последней земной воды
превращаются все слова
в шелест звёзд и сухой травы

веет ветер шумит число
от цветка до свечной зари
где небесное вещество
оседает в чужой груди

где вся речь разлетелась в пыль
в соль слогов да угольный дым
где в закатном своём саду
бродит ветхий адам один

—

ближе к телу лесная тень
ночь дрожит на речных зубах
лунной влагой далёких дней
пустота затекла в рукав

всё шевелится и молчит
и рукой в тепловатой тьме
не нашарить того лица
что встречал в сокровенном сне

Узнали? Согласны?

Юрий Лотман. Письмо к Заре Минц.

«Сижу в библиотеке (журн зал.) Мозг растопился и каплет из ушей и носу. Взглянул на ухо и по цвету капель понял, что мозг уже вытек, начинается мозжечек. Без оного Я жирею, я жирею катастрофически (параллельно с падением умственных и сексуальных данных). Меня уже посторонние люди называют “толстый старикашка”..»

А ещё чёрт-помощник довольно распространённый сюжет в Финляндии.

E 1021: Черт помогает девушке, которая хочет убить своего ребенка — ребенка спасают, сотворив над ним молитву.
E 1061: Черт помогает служанке — служанка обещает черту в Рождество стать его любовницей.
E 1071: Черт складывает в штабеля дрова на пожоге — черту обещана в награду старая дева — старая дева спасается с помощью попа.
E 1086: Черт вытаскивает увязшую в болоте корову — «Ведь нас же потом винить будут!»
E 1091: Черт советует, помогает — и все же всю вину сваливают на черта.

[Лаури Симонсуури. Указатель мотивов финской мифологической прозы]

В финской Лохье есть церковь св. Лаврентия 16 века. Там на фресках черти помогают женщинам доить коров и сбивать масло.

Со стороны структурализма выходит, что имя Бога — это абсолютное высказывание, ибо только здесь в строгом смысле означающее становится равно означаемому («Я есть тот, кто я есть», — говорит Моисею голос из горящего куста на горе Хорив). То есть форма слова никак не дополняет понятие, она и есть само понятие (и наоборот). К тому же кроме Бога это имя недоступно никому, так как в него включено самоназывание. Это совершенная тавтология.

Человек, созданный «по образу и подобию», тоже может сказать о себе Я, ибо никакое внешнее описание не исчерпывает его личности, но его личность не исчерпывается и подобной тавтологией. Про человека всегда можно уточнить что-то ещё, в той степени, в которой он зависим от другого знака.