Редко могу похвастаться какой-то обложкой, но этой могу. И надеюсь, не в последний раз.

В начале года обычно читаю отрывки из чьих-нибудь дневников. В этот раз снова Пришвин, 1918 год.

———
[Петроград]
1 Января.Встретили Новый Год с Ремизовыми: их двое и я, больше никого. На дворе стужа ужасная.
Мучительно думать о родных, особенно о Леве — ничего не знаю, никаких известий, и так другой раз подумаешь, что, может быть, и на свете их нет. И не узнаешь: почты нет, телеграф только даром деньги берет.
Эпоха революции, но никогда еще люди не заботились так о еде, не говорили столько о пустяках. Висим над бездной, а говорим о гусе и о сахаре. За это все и держимся, вися над бездной.

Марья Михайловна сказала:
— Сегодня ночь опять звездная, опять много потеряется тепла через излучение в межпланетное пространство, и завтра мороз, вероятно, еще будет крепче.
Мне понравилось, как вчера в трамвае одна молодая дама, увидав объявление о бал-маскараде, гневно сказала:
— В такое время, негодяи, о каких-то балах думают, нашли время!
С Новым Годом поздравляемся иронически и не знаем, что пожелать, говорим:
— С Новым счастьем!

Но вернёмся к Барту. Следующая фигура — это Бескожий.

Присутствие другого болезненно, потому что другой приходит к вам как вещь, то есть как что-то реальное, что-то, с присутствием чего вы не можете не считаться. И он приходит лично к вам, к субъекту, а не внешнему образу, статусу и т.д., проникает в пространство вашей интимности, хочет стать её частью. Влюблённый попадает в состояние постоянного исключения, в том смысле, что каждое его действие теперь опирается на исключительное событие рядом с ним, а его повседневное равновесие полностью разрушено.
#барт_фрагменты

Трение, которое возникает между людьми в социальном пространстве может быть болезненным, но столкновение двух субъектов в пространстве интимного часто оказывается невыносимо травмирующим. Объединение этих пространств, превращение двух разных субъектов в двоицу (когда вместо «я» начинает употребляться «мы») — это путь основанный на исключительном доверии (дать карту тому, кто не воспользуется ей тебе во вред).
#барт_фрагменты

Кстати, в бакском языке глагол влюбиться — maitemindu буквально означает «быть раненным любовью».

Влюбленный субъект лишен самоиронии, хотя и может использовать её в ситуациях, когда она находится полностью под его контролем, например, во флирте. Ему все болезненно, поэтому если другой не замечает этой влюблённости, то он становится машиной увечий. Влюбленный обязан разыгрывать веселье, чтобы не выдать себя, чтобы не обвинить и не подставить свою фантазию, так как она невинна (о чём уже говорилось раньше).
#барт_фрагменты

Влюбленность приходит как ностальгия, как воспоминание. Человек неожиданно себя застает уже внутри любви, это одна из причин, почему из неё так сложно выбраться.

[Цитата в отрывке из Вертера].
#барт_фрагменты

Ностальгия пропитывает эту рамку восприятия. Это ещё один способ закольцевать сознание, пустить его блуждать кругами по тёмному лесу — постоянное переживание, возвращение к счастливому или драматическому моменту без желания понять его. Понимание подразумевает взгляд сверху, позицию вненаходимости, но переживает всегда только субъект. Если вы снова и снова возвращаетесь к одному и тому же воспоминанию (приятному или болезненному) и выходите из него с тем же, с чем и вошли в него, то вы в ловушке.

Пруст: Снова и снова ты вкушаешь «Мадлен», воспроизводишь во рту рту сладость этого печения и этого достаточно. Такое воспоминание приносит счастье, но скрывает свой потаённый смысл. Прусту недостаточно этой симуляции, он садится за роман постижения памяти.
#барт_фрагменты

В качестве примера совершенного имперфекта Барт приводит арию «E lucevan le stelle» (И блистали звёзды) из «Тоски» Пуччини, которую поёт Каварадосси, когда его выводят на крышу, чтобы казнить.

И блистали звёзды,
И земля была душистой,
Скрипела дверь в саду,
И шаг легко песка касался.
Вошла она, благоухая,
И упала в мои объятья.

О, где же те сладостные поцелуи и томные ласки,
Когда я, трепеща,
Освобождал её прекрасную фигуру от покровов!
Моя любовь, как сон, исчезла навсегда.
Час пробил,
И я умираю в отчаянии!
Я умираю в отчаянии!
Ещё никогда я так не любил жизнь!

#барт_фрагменты

Древнейший из мотивов влюблённости связан с идеей подчинения, пленения. Он оправдан, когда границы человеческих сообществ непроницаемы, женщина окружена стеной города или собственной семьи (отсюда же традиция похищать невесту). Культура утверждает способы преодоления этих границ, даже если они подразумевают войну.

Барт ссылается на Тахара Джедиди (Любовная поэзия Арабов, 1974): В арабском языке, например, есть слово фитна (فتنة), которое одновременно означает и хаос, смуту, войну и попытку сексуального обольщения.
#барт_фрагменты

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

В современной жизни характер любовных отношений переворачивается. Появляется общество — то есть социальное пространство со свободно проницаемыми границами, где люди формально равны. Необходимость в завоевании отпадает, вместо него появляется мотив соблазнения. Здесь открывается зловещий характер современных любовных отношений: нужно вывернуть всё так, чтобы твоё желание само начало желать тебя, превратить свой интерес в проявление как бы свободной воли другого человека. Мотив змея-искусителя.

Древний завоеватель не считается с волей сабинянки, превращая её в объект завоевания, но он и не подставляет, не обманывает её, он обходится с ней по крайней мере честно.
#барт_фрагменты

Что же касается указания на христианские корни этого переворота, то кажется, что Барт здесь прав, но с одной оговоркой: изначально рана требовала не только и не столько субъекта, сколько всеотзывчивости и единства с причиной ранения (любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас). У Яна ван Рёйсбрука — мистика XIV в. это отчётливо проговаривается:

...ибо состраданіе есть сердечная рана, которая заставляетъ любить всѣхъ людей и не можетъ быть излѣчена, пока какое-нибудь страданіе живетъ въ людяхъ, ибо Богъ предписалъ сердцу всѣ скорби и печали прежде всѣхъ другихъ добродѣтелей. И поэтому Христосъ говоритъ: «Блаженны огорченные, ибо они будутъ утѣшены»; именно, когда они пожнутъ въ радости то, что теперь сѣютъ, состраданіемъ, въ печали.

И далее:
...всѣ силы души готовы и желаютъ совершить требуемое Богомъ и Его единствомъ. Это приглашеніе есть излученіе Христа, вѣчнаго солнца, и причиняетъ такія великія радость и сладострастіе въ сердцѣ, и заставляетъ его такъ широко раскрываться, что снова его закрыть можно только съ мучительнымъ усиліемъ. Человѣкъ внутренно раненъ въ свое сердце и чувствуетъ язву любви. Быть раненымъ любовью—чувствованіе самое сладостное и мука самая тяжкая, какія только можно испытать. Быть раненымъ любовью, это — вѣрный признакъ, что наступитъ исцѣленіе. Эта духовная рана причиняетъ одновременно и добро и зло. Христосъ, истинное солнце, свѣтитъ и отражается въ раскрытомъ и раненомъ сердцѣ, и требуетъ новаго единства. (Рэйсбрукъ Удивительный. Одѣяніе духовнаго брака. 1910. Пер. Михаила Сизова).

Понятно, что такое требование не могло продержаться долго и скоро всё внимание отдаётся ране и страдающему субъекту. Боль требует безотлагательного внимания к себе, любить копьё, которое пронзает твою грудь оказывается слишком сложно. И даже у Иоанна Креста многие строки пронизаны вопросом к этой боли, страдающее «Я» в них звучит отчётливо. В отрывке душа (Невеста) обращается ко Христу с вопросом о своём страдании:

Да, я живу, но с болью,
где каждое дыханье — задыханье.
Любимый мой, любовью
сразив на поле брани,
моею раной стал и умираньем.

Зачем ты это сердце
так уязвил и сам не успокоил?
И, отворяя дверцы
в заветные покои,
ты не берёшь того, что сам присвоил?
(Песни души и её Жениха. Пер. Марии Игнатьевой).

Единение со Христом здесь, конечно, всё ещё спасает, но это пока XVI век, к тому же одна из его вершин, очень скоро останется только рана.
#барт_фрагменты

Рана. Horae ad usum romanum. Latin 1369. стр. 410. XV в.

I.
тишина не ночь
тишина не тьма
беспротивна она
и легка

там тогда
только слово витало
и порождало

слово — тьма — слово — ночь
буква — тьма — буква — ночь

тьма это слово огненное
взаимообусловленное

II.
горели реки
трубили трубы
время временилось
— и —
решилось
как будет всё

наполнено молчанием и снами
закрытыми предметами
безгласными вещами
и мертвецами
возлюбленными мертвецами
в пустырь по лестнице
сходящие ночами

III.
что тебе близко
что тебе снится
то тебе явится
что тебе явится
то тебе снится

заволокло к внеприимству
к сердцу лукавому
и неверному
не проснуться не выбраться
глупо молко пусто нелепо

IV.
он сказал
две руки это две стороны
ты попробуй найди отгадай
в какой царство твое спасено
— но —
как проснешься
запомни одно

если дети в тебя влюблены
значит
всё хорошо

Люблю «Куликово поле» Пригова, мне кажется, что это важное стихотворение, оно раскрывает человеку перспективу взгляда на живого Бога. Столетия теологии и философии Господа сильно принципиализировали — превратили его в МАШИНУ, выдающую благодать и наказание в зависимости от того как мы себя вели (или что прятали в сердце). Вот ты бросил в автомат монетку доброты — получил сахарный сухарик, выпало число греха — вот тебе бедность, неудачи и болезни. И в целом, наверное, так дело на самом деле и обстоит: кармический закон разумен, прост и понятен, мировая система стремится к равновесию, это первое объяснение, которое подспудно чувствует даже самый твердолобый агностик. Но кроме этого, намекает нам Пригов, в Боге ещё есть некий ЗАЗОР, делающий его живым.

Вот Он создал мир, разметил поле и расставил там всех солдатиков. Ему известно о них всё: кто умелее, кто сильнее, чей casus belli лучше, кто бесчестный агрессор, а кто праведный борец за свободу и независимость. Он знает кто ДОЛЖЕН победить, но паче чаяния за этим почему-то необязательно следует победа. ЗАВТРА БУДЕТ ВИДНО. Всё решает какое-то незначительное, не поддающееся механизации и разумению, невыразимое языком свойство. Это свойство ЖИВОГО и той свободы, которая непреложно сопутствует жизни. Свобода всегда существует в зазоре разумного.

Обычно на эту кажущуюся несправедливость отвечают, что баланс благодати от простого человека скрыт, но в конечном итоге он безусловно справедлив, просто нам пока виден лишь промежуточный результат, а не конечное решение. Автомат не может ошибаться. Однако в чём большая заслуга этого стихотворения — оно указывает на то, что никакого скрытого механизма нет. Бог — это почти ребёнок, который выносит решение не на основании сложной совокупности обстоятельств, а просто потому, что захвачен какой-то сущностной деталью происходящего. Кто-то поопрятнее, а кто-то поприятнее. Что это значит? Да НИЧЕГО это не значит. Никто и никогда не будет доволен таким объяснением, никто не посчитает его справедливым. Это заглушки в языке, которые служат лишь одной цели — выразить невыразимое. Но оказавшись в моменте, захваченность этим произвольным различием вдруг решает народную судьбу.

Произвольность необязательно превращается в самодурство (хотя в нашей жизни часто и превращается). Мы привыкли, что разумное — это всегда закон, ведущий к общему благу, а любой личный произвол — это отступление от правил, разрушение института, чреватое злоупотреблениями, личной выгодой и тиранией, но ещё не стоит забывать, что точно также свободная живая воля — единственное основание для чуда, для безвозмездного ничем не заслуженного дара. А такой исход, мне хочется верить, случается гораздо чаще, ибо Бог не желает зла.

Руми

Читаем у Бибихина:
Мы диссиденты по-крупному, что мелочиться: ВООБЩЕ мир не принимаем, он НЕ ТО.

И это верная интуиция. Да, она лежит в основании отчуждённого, атомизированного человека, которым легко манипулировать. Но и жить с вами ВМЕСТЕ, согласитесь, тоже ведь нельзя.