Драматургия фантазма чаще всего трагична. Почему нельзя вообразить хэппи-энд? Потому что субъекту больно, в момент влюблённости он открыт Другому и поэтому ранен. Переживание художественности его катастрофы дает спасительное чувство остранения этого переживания. Вы становитесь актёром, который немного выходит из роли и вдруг вспоминает, что есть сцена и существует сценарий, что вокруг сидят зрители, что даже если у этой пьесы страшный конец, вам дана возможность увидеть её как целое, завершённый сюжет, понятый как законченное высказывание. Это происходит, когда в конце Евангелиона (простите мне этот пример) Синдзи вдруг начинают аплодировать и поздравлять все герои сюжета. Он испытывает облегчение, понимая, что все его муки были ЗАДУМАНЫ изначально, однако он не прекратил пьесу, а честно отыграл её до конца. В зале зажигается свет и раздаются аплодисменты, теперь пережитый опыт можно осмыслить как нечто значительное и завершённое. Жизненная задача влюблённого — это всё время балансировать на грани фантазма, который ведет к переживанию собственной раны и сценичности происходящего, которая указывает на симуляцию его чувства.

Величайшим виртуозом в этом балансировании был Гёте. Его юношеская переписка сохранила историю того, как целыми днями он до изнеможения ревнует свою Кетхен, а потом ночами изливает эту ревность в письмах своему старшему другу Беришу. Эти страдания продолжаются до тех пор, пока однажды он не просыпается, перечитывает написанное и замечает «Из моего письма могла бы выйти какая-нибудь вещица». Так получился Вертер. Многим здесь будет легко узнать себя и жалобы на своих возлюбленных близким друзьям, но они почти всегда переживаются как цепочка случайных моментов. Вертера из них не выходит.

• Выходы
#барт_фрагменты

Немного уставший и унылый Купидон лениво и как будто бы без особого энтузиазма рушит божественную гармонию и лишает несчастное человеческое сердце всякого покоя и равновесия. В общем, вечный спор Любви небесной и Любви земной. Тициановская идиллия разрушена.

Юстус ван ден Нейпорт, 1635–1692

Любить ближнего как любят снег, вглядываясь в искристую белизну. Смотреть и любить. Возьмешь снег в ладонь, сожмёшь в кулаке и он растает.

Вся политическая онтология Нового времени, как она формировалась от умозрений Ботеро, Гроция и Бодена до остекленевшего взгляда на отрубленной голове Робеспьера, была одержима идеей суверенитета. Увиденная и быстро понятая в своём логическом пределе, идея эта во многих возбудила боязливое движение в сторону куда-то подальше от образа широко известного всем по одному фронтиспису, тому самому, где народ смиренно инкорпорирован в тело какого-то усатого гиганта.

В этом отношении, всю историю модерного государства можно представить как историю поиска механизмов, замедляющих поступь Левиафана. Все основные политические институты, которые мы до сих пор считаем полезными, как система представительства, разделение властей, субъектное правовое равенство и т.д., были созданы для того, чтобы избежать критической концентрации власти в одной точке. Однако, само появление этих институтов стало возможным лишь потому, что однажды культурная и цивилизационная общность — назовём её народом — обрела самостоятельную политическую субъектность и превратилась в нацию.

Модерное государство в XVI-XVIII веках, опираясь на человеческое множество как на единственный несакральный источник власти, создало нормативную форму политического устройства, которая подразумевает и опирается в своем существовании на нацию, как на универсальную ДРУГУЮ ВОЛЮ, как на инородное тело внутри суверена, обладающее собственным интересом и способностью к действию. Если этой воли нет, то ничего не мешает власти подчинять всякий поступок своим целям.

В этом смысле любое государство сегодня, хочет оно того или нет, является национальным государством. Оно национально не потому, что заботится об интересах своего народа, а потому, что всю легитимность своего существования основывает через опосредование той самой ДРУГОЙ ВОЛИ. Даже самые кровавые диктатуры продолжают до последнего симулировать её присутствие, ради чего сохраняют постановочные выборы, добавляют в своё название слово «народный», постоянно твердят о верховенстве закона, в общем, сохраняют все те институты, которые возникли в результате присутствия иной, негосударственной политической воли, пусть даже если она называется классом или гражданским обществом.

На практике способность нации к свободному действию довольно примитивна. Её свобода — это свобода реакции, она оперирует исключительно дискретными категориями. Нация может отреагировать на ситуацию: высказать своё «да» или «нет», выбрать одного кандидата вместо другого, может подписывать петиции, выходить на улицу, сопротивляться или соглашаться, но не более того. По-настоящему свободное градиентное мышление ей недоступно. И это её невнятное мычание хорошо ложится на политическое устройство, где немногие избранные должны адекватно выражать чью-то чужую волю.

Здесь-то и происходит подмена понятий, когда ragion di stato вдруг до неразличимости смешивается с национальными интересами. Якобы, поскольку источником власти, как это написано в большинстве конституций, является народ, то всякое государство не может заниматься ничем иным, кроме как воплощать эти интересы в жизнь. Это, конечно, не так. Тогда гражданское общество не становилось бы так часто синонимом слова «оппозиция», и мы бы не видели народных республик, которые во благо нации с остервенением душат её своими же собственными руками.

Всё это необязательное предисловие написано, в общем-то, для одного простого напоминания. Если вы зачем-то решили стать националистом (либералом, коммунистом, или кем угодно, кто мыслит страну как что-то Реальное), то первой вашей заботой должна быть забота о сохранении свободы собственной нации и постоянное сопротивление её инкорпорированию в тело суверена. Если же вдруг вы считаете, что между интересами государства и нации не должно быть никакого зазора, то вы, разумеется, никакой не националист, а, скажем мягко, джентилианец, который открывает безграничные просторы для тотального подчинения и произвола, лишает собственный народ хоть какой-то возможности действовать свободно, оставляя его медленно перевариваться в вечно голодном брюхе усатого суверена.

Когда в «Послании юношам о пользе греческих книг» Василий Великий пишет об Одиссее, который, как известно, после кораблекрушения вышел из кустов к Навсикае абсолютно голым, то он уточняет, что герой на самом деле не был нагим, вместо одежды он был облачён в добродетель (ἀρετῇ ἀντὶ ἱματίων). Тоже самое пишет и Августин, уподобляя одежде уже благодать (indumentum gratiae). Получается, что Адам и Ева осознают свою наготу в тот момент, когда Господь срывает с них одежды благости, бессмертия и славы. Тут значимо, что изначальный образ человека, каким он был создан до своего воплощения, несёт на себе эти тонкие одежды, но теряет их, когда поддаётся природной телесности, когда тело его соглашается на грех и бесчестие. Понятно, что на отцов здесь сильно повлияла греческая культура, где нагота действительно постепенно превратилась в невидимое облачение — смотря на обнажённую античную скульптуру, невозможно испытывать чувство неловкости или стыда. При всём обилии голого тела сегодня, помнить об этом различии мне кажется важным. Тело, спрятанное за полоской тонкой ткани, не обязательно оказывается прикрытым.

[Мазаччо. Капелла Бранкаччи Изгнание Адама и Евы из Эдемского сада. 1424-27]

По этому поводу вспомнилась забавная история из воспоминаний Валентины Богдан, которая в своих мемуарах пересказывает как с первородным грехом боролись воодушевлённые революцией марксисты.

Вспомнив, как мне рассказывали, что вскоре после революции во многих больших городах на людных улицах ходили группами голые мужчины и женщины с плакатами «долой стыд», я спросила ее, присоединилась ли она бы к ним, если бы они появились теперь?
— Нет, они ходили с агитационными целями, а я не люблю агитации, считая ее насилием над чужой волей.
— Да и опасное это было дело, — заметил ее муж, — их очень часто забрасывали гнилыми помидорами и яйцами. Я видел одну такую группу, так им не дали пройти и пары кварталов, прогнали, бросая в них всякий сор и нечисть.
— А что, были они красивые?
— Конечно, красивые, кто же покажется иначе нагишом?

Если вы когда-нибудь вглядывались в наш мир, особенно в мир нынешний — тонкий и нестабильный, то начинали замечать, что весь он покрыт какими-то трещинками, прогалинками, дырочками, засветами, пересветами и проч. проч. Если к миру приблизиться очень-очень близко, оказаться перед ним на расстоянии дыхания и поглядеть в эти трещинки, то тогда вам явится БЕЗМЕРНЫЙ СТОЛП, ЕГО ВЕЧНОЕ ОСНОВАНИЕ, которое нельзя уже будет увидеть обратно. Человеческая история устроена точно так же, история — это движение мира и она заслоняет нам Бога. Лишь у некоторых хватает сил всматриваться в эти трещинки, слизывать весь сок мира вечного, мира ангельского, мира любовного, который иногда сочится сквозь эти зияния. И потом этим соком светиться, светиться и передавать этот свет нам. Но зачем они этим занимаются — дело неясное.

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов — первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

[Николай Заболоцкий. Гроза. 1946]

Почему людей нельзя наказывать за слова. Аргумент от Спинозы.

———
«свобода суждения тем более должна быть допущена, что она, безусловно, есть добродетель и не может быть подавлена. ...

Но положим, что эта свобода может быть подавлена и люди могут быть так обузданы, что ничего пикнуть не смеют иначе, как по предписанию верховных властей; все-таки решительно никогда не удастся добиться, чтобы люди думали только то, что желательно властям; тогда необходимо вышло бы, что люди постоянно думали бы одно, а говорили бы другое и что, следовательно, откровенность, в высшей степени необходимая в государстве, была бы изгнана, а омерзительная лесть и вероломство нашли бы покровительство; ... Но далеко не верно, что можно достигнуть того, чтобы все говорили по предписанному; напротив, чем больше стараются лишить людей свободы слова, тем упорнее они за нее держатся – конечно, держатся за нее ... те, которых хорошее воспитание, чистота нравов и добродетель сделали более свободными. Люди по большей части так устроены, что они больше всего негодуют, когда мнения, которые они считают истинными, признаются за вину и когда им вменяется в преступление то, что побуждает их к благоговению перед Богом и людьми; от этого происходит то, что они дерзают пренебрегать законами и делают против начальства все, что угодно, считая не постыдным, но весьма честным поднимать по этой причине мятежи и посягать на какое угодно злодейство.

Итак, поскольку ясно, что человеческая природа так устроена, то следует, что законы, устанавливаемые относительно мнений, касаются не мошенников, но людей благородных и что они издаются не для обуздания злодеев, но скорее для раздражения честных людей и не могут быть защищаемы без большой опасности для государства. ... именно подобные законы, т.е. повелевающие то, во что каждый должен верить, и запрещающие что-либо говорить или писать против того или другого мнения, часто устанавливались в угоду или скорее в виде уступки гневу тех, кто не может выносить свободных умов и может благодаря грозному, так сказать, авторитету легко изменять благоговение мятежного простонародья в бешенство и подстрекать его против того, против кого они хотят [его] натравить. Но насколько лучше было бы сдерживать гнев и ярость толпы, нежели устанавливать бесполезные законы, которые могут нарушаться только людьми, любящими добродетели и науки, и ставить государство в столь затруднительное положение, что оно не может выносить благородных людей! Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться? Что, говорю, пагубнее того, что людей считают за врагов и ведут на смерть не за какое-либо преступление или бесчестный поступок, но потому, что они обладают свободным умом и что эшафот – страшилище дурных людей – становится прекраснейшим театром, где показывается высший пример терпения и добродетели на посрамление величества? Ведь те, кто сознает себя честным, не боятся, подобно преступникам, смерти и не умоляют отвратить наказание, потому что дух их не мучится никаким раскаянием в постыдном деле, но, наоборот, они считают честью, а не наказанием умереть за хорошее дело и славным – умереть за свободу».

[Богословко-политический трактат. Пер. М. Лопаткина]

Написал рецензию на книгу Андрея Виноградова по византийской архитектуре. Популярно рассказать об её содержании довольно сложно, поэтому текст вышел немного сумбурным. Но если вам вдруг однажды понадобится понять как была устроена эта архитектура, то без этой книжки теперь никак.

https://gorky.media/reviews/neizmenno-kruglye-plany-martiriev-i-mavzoleev/

[Юрий Тынянов. Смерть Вазир-Мухтара]

Вкратце сюжет повести такой: немецкий археолог Норберт Ганольд влюбляется в ножку женщины, которую он увидел на одном античном рельефе. Он изучает эту девушку и даже даёт ей имя — Gradiva (Идущая). Поддавшись любовному бреду, он отправляется в Помпеи, где на месте раскопок вдруг находит её, она кажется ему ожившим призраком. Постепенно сближаясь с Градивой, Ганольд начинает понимать, что её тело материально, что говорит она на немецком языке, что её таинственные исчезновения легко объясняются узкими проходами между домами, иными словами, он находит не мистическое объяснение своей фантазии. Их отношения длятся до тех пор, пока Градива не признаётся ему, что на самом деле её зовут Зоя и она дочь его хорошего знакомого, тоже археолога, который живёт в доме напротив, а сейчас остановился в местной гостинице. В детстве Зоя и Ганольд играли вместе и по-детски были влюблены друг в друга, но он в итоге увлёкся наукой и забыл о ней. Зоя воспользовалась моментом и подыграла всей этой истории с ожившей римлянкой, что позволило Ганольду добраться до забытого воспоминания о давней влюблённости и необычной походке Зои, которое и развеяло весь этот бред, ещё недавно казавшийся таким убедительным. Избавившись от наваждения, эти двое заново влюбляются друг в друга и счастливые уходят в закат.

• Градива
#барт_фрагменты

Повесть показывает в насколько подчинённом положении оказывается весь наш чувственный опыт, всё то, что мы привыкли называть «реальностью», по отношению к охватившей нас фантазии. Сталкиваясь со всё новыми и новыми мистическими фактами, герой «Градивы» не подвергает их сомнению, а оправдывает и увязывает во всё более сложное и непротиворечивое объяснение. Так, например, после свидания с девушкой он видит цветы асфоделя, которые по греческому преданию растут у входа в царство мёртвых, а имя её — Зоя, что значит живая (ζωή), кажется вполне подходящим для помпеянки. Всё, что с ним происходит, оказывается прямым подтверждением истории встречи с её призраком, а это значит, что важен не сам опыт, но способ, которым разум увязывает этот опыт в некое осмысленное понимание. Каким бы безумным не был ваш фантазм, вы всегда сможете убедиться в его правдивости, пользуясь тем, что опыт безгранично разнообразен, в нём можно найти ВСЁ ЧТО УГОДНО, поэтому это очень слабый критерий достоверности.

[Рельеф Градивы. Копия с греч. оригинала IV в. до Р.Х.]

• Градива
#барт_фрагменты

Как Ганольд выходит из этого бреда? Через доброжелательную диверсию другого. Зоя оказывается в чужом бреду, но не поддаётся ему окончательно, она подыгрывает до тех пор, пока не находит шанса загнать Ганольда в тупик, поставить его рядом с опытом, который всё это время вытеснялся и отфильтровывался. Хотя, как верно пишет Барт, чаще эта диверсия оказывается не столько благожелательной, сколько травмирующей.

Фрейд был так заворожён этой повестью в том числе и потому, что он увидел здесь естественную психотерапию. Лечение оказалось возможным благодаря помощи Другого, но что делать, если этого Другого не существует? Так, если всякая эпистема есть массовый фантазм, человек, который вдруг увидел его границы, начинает жить в кругу сумасшедших без возможности выхода из него (жутко об этом думать). Влюблённость гораздо благосклоннее, потому что у заблудившегося в чаще безумия всегда есть надежда на помощь извне, без неизбежного крушения, одичания и всеобщего насилия.

• Градива
#барт_фрагменты

Деликатность — очень важное слово. Стоит помнить, что пафос освободителя от иллюзий всегда унижает влюблённого.

«Не сходи с ума, это всего лишь гормоны взыграли, скоро пройдёт». Может и пройдёт, может ты и сам виноват, что попал в силки, но сейчас это основа его осмысленной жизни. Понять, что ты оказался в яме, не значит выбраться из неё. Практичный рассудок, подводящий всякое явление под общий знаменатель, который с чувством собственного превосходства наклеивает ярлык на МОЁ СОБСТВЕННОЕ, не приносит никакой правды, только грязь и унижение. А в грязи, как известно со времён Парменида, правды нет.

Зоя освобождает Ганольда потому, что не лишает его жизнь смысла, но предлагает взамен иной. При этом она ставит себя в предельно уязвимую позицию по отношению к нему (она рассказывает о собственном фантазме и травме, связанным с её отцом-археологом). Дождавшись деликатного момента, она тут же предоставляет возможность другому проявить ответную деликатность.

• Градива
#барт_фрагменты