Боль как свидетельство переживания собственной субъектности. Лучше всего это рассказано у Достоевского в «Записках из подполья», где идёт рассуждение про больной зуб. Социальному субъекту важно не просто переживать несчастье, важно, чтобы его несчастье увидели.

• Демоны
#барт_фрагменты

— Ха-ха-ха! да вы после этого и в зубной боли отыщете наслаждение! — вскрикнете вы со смехом.
— А что ж? и в зубной боли есть наслаждение, — отвечу я. — У меня целый месяц болели зубы; я знаю, что есть. Тут, конечно, не молча злятся, а стонут; но это стоны не откровенные, это стоны с ехидством, а в ехидстве-то и вся штука. В этих-то стонах и выражается наслаждение страдающего; не ощущал бы он в них наслаждения — он бы и стонать не стал. Это хороший пример, господа, и я его разовью. В этих стонах выражается, во-первых, вся для нашего сознания унизительная бесцельность вашей боли; вся законность природы, на которую вам, разумеется, наплевать, но от которой вы все-таки страдаете, а она-то нет. Выражается сознание, что врага у вас не находится, а что боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в рабстве у ваших зубов; что захочет кто-то, и перестанут болеть ваши зубы, а не захочет, так и еще три месяца проболят; и что, наконец, если вы все еще несогласны и все-таки протестуете, то вам остается для собственного утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу стену, а более решительно ничего. Ну-с, вот от этих-то кровавых обид, вот от этих-то насмешек, неизвестно чьих, и начинается наконец наслаждение, доходящее иногда до высшего сладострастия. Я вас прошу, господа, прислушайтесь когда-нибудь к стонам образованного человека девятнадцатого столетия, страдающего зубами, этак на второй или на третий день болезни, когда он начинает уже не так стонать, как в первый день стонал, то есть не просто оттого, что зубы болят; не так, как какой-нибудь грубый мужик, а так, как человек тронутый развитием и европейской цивилизацией стонет, как человек, «отрешившийся от почвы и народных начал», как теперь выражаются. Стоны его становятся какие-то скверные, пакостно-злые и продолжаются по целым дням и ночам. И ведь знает сам, что никакой себе пользы не принесет стонами; лучше всех знает, что он только напрасно себя и других надрывает и раздражает; знает, что даже и публика, перед которой он старается, и все семейство его уже прислушались к нему с омерзением, не верят ему ни на грош и понимают про себя, что он мог бы иначе, проще стонать, без рулад и без вывертов, а что он только так со злости, с ехидства балуется. Ну так вот в этих-то всех сознаниях и позорах и заключается сладострастие. «Дескать, я вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький человек, шенапан. Ну так пусть же! Я очень рад, что вы меня раскусили. Вам скверно слушать мои подленькие стоны? Ну так пусть скверно; вот я вам сейчас еще скверней руладу сделаю...» Не понимаете и теперь, господа? Нет, видно, надо глубоко доразвиться и досознаться, чтоб понять все изгибы этого сладострастия!

[Ф. М. Достоевский. Записки из подполья. I. IV]

То есть не важен характер зла и испытываемой боли, важно само их наличие. Подойдёт любая грязная палка, которой можно всковырнуть своё сердце.

• Демоны
#барт_фрагменты

Сосредоточенность сознания на одной точке. Влюбленность — это очень узкая рамка, мир не попадает в неё. Держать долго фокус внимания в таком напряжении невозможно, когда дереальность достигает своего предела (взор не улавливает ничего, кроме объекта любви), то за ней следует кадрирование, переосмысление рамки. Тогда человек внезапно для самого себя расширяет поле видения и возвращает себе мир. Рассказ Набокова «Благость» полностью посвящён этому моменту. Главный герой, вышедший из любовного гипноза, вдруг сталкивается с присутствием мира: «Тогда я почувствовал нежность мира, глубокую благость всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим,- и понял, что радость, которую я искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду».

Видеть, не означает просто воспринимать органом зрения, ощупывать материю глазом, видеть мир означает видеть его как нечто связное и осмысленное.

• Дереальность
#барт_фрагменты

В пандан к предыдущему. Влюбленность подавляет мир, но и позволяет отстраниться от него, а значит взглянуть на всё трезво. Это то же самое, что наблюдать за чужим аквариумом у кого-то в гостях: нельзя делать это серьезно и пристрастно, в таком зрении невозможно заподозрить скрытый интерес, поэтому оно кажется правдивым. Перед рыбой у нас нет чувства долга, мы можем сказать ей правду.

Но когда гипноз любви спадает и фантазм разрушается, мир приходит к нам в ярчайших одеждах. Рамка меняет границы и все знакомые вещи вдруг связываются друг с другом совершенно иначе, оживают многие стёртые метафоры. Зримое становится осмысленным, требующим внимания, долга и интереса, всё это противостоит душевной невозмутимости (что есть основа всякой теори́и). Получается, что влюблённый больше других склонен к беспристрастному суждению о мире.

• Дереальность
#барт_фрагменты

На самом деле субъект переживает себя, он получил главную роль в собственном романе. Поэтому любая иная субъектность болезненно задевает его, ибо намекает, что это история не про героя, она лишает его чувства поступка. Другое дело, когда мир перестаёт вредить, оставаясь при этом бурлящей истерией. Здесь уже начинается, что-то стоическое — vita contemplativa.

• Дереальность
#барт_фрагменты

Самое время послушать Десятникова. Тут и текст подходящий, и обложка интересная.
https://www.youtube.com/watch?v=bBaIEapbI9o

Часто вспоминаю Честертона, который однажды, поговорив пару часов с Николаем Гумилёвым, сделал вывод, что «русские обладают всеми возможными человеческими талантами, кроме здравого смысла».

«Рим» Гоголя начинается так: «попробуй взглянуть на молнию». Здесь поражает это «попробуй» — дерзни, будто в этом есть нечто опасное. Попробуй взглянуть на молнию. Что ты там увидишь? Сияющую трещину в небе на фоне ревущей тёмной пучины, но дальше — зазор, который открывается между мраком и светом, предел природы, где начинает мерещиться изначальная неразъятость материи, неразличимость всех вещей, и, возможно, чья-то воля. В этом месте находится исток вечности: всякой поэзии и всего сакрального. Как считал Вико, древние боги пришли в мир, когда блуждающий по тёмному лесу человек увидел молнию, сумел проникнуть в этот зазор и затем сумел из него вернуться. Такой путь опасен, ведь чтобы увидеть молнию, нужно на мгновение позабыть себя и самому стать взглядом, который ничего не может различить и который достигает таких глубин восприятия, до каких не доходят ощущения, вызванные предметами, делами и речами. Глаза становятся безусловны, если они видят не только днём.

Обо все этом что-то можно сказать только поэтически, то есть нельзя сказать ничего конкретного. В словах можно воспроизвести лишь отпечаток первичной неразличимости. Если ты сумел вернуться из этой глубины и не позабыть себя, то можешь попробовать отступиться от увиденного и прижаться к знакомым и осязаемым словам, написать что-то про красоту любимой женщины, про французские нравы и величие римской истории, ощупать речью себя и свои чувства, но сперва — попробуй взглянуть на молнию. Иначе не увидеть, что мир — это выдумка и случайность, в нём нет ничего полного и вечного, то есть реального по существу, и только в перспективе этого реального он может быть наделён какой-то ценностью. Именно в перспективе, а не в присутствии, ибо задержавшись взглядом на том, что не принадлежит миру, можно в него уже не вернуться. «Рим» Гоголя заканчивается так: «Боже, какой вид! Князь, объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинственную судьбу своего народа, и все, что ни есть на свете».

Точно так же где-то на берегу африканского континента однажды позабыл себя Артюр Рембо. Он тоже обнаружил существо поэзии и поэтому написал:

Снова найдена она.
Что? Вечность.
Это море, идущее
С солнцем.

Здесь снова мрак и свет, водная пучина и скользящие по её поверхности блики раскрывают зазор, в котором становится видна (или слышна?) всё та же вечная песнь неразгаданного содержания. Встань на берегу реки и попробуй взглянуть на мерцающие волны. Чего здесь больше, воды или солнца? Думаешь про себя: лишь бы не свалиться ни в одну из сторон. Нужно быть таким человеком, чтобы эта граница едва различалась.

Любимое развлечение №28: категоризация чего угодно по совершенно произвольному, но остроумному принципу.

«Сколь сладко неязвительное чувствование скорби!»

Радищев говорит это, когда слышит песню слепого православного старца. И это изящная формула для буржуазного, сентиментального, интимного переживания трагедийного искусства. Даже в катарсисе не переставать думать о безопасности.

Пригожин вне всяких сомнений был отвратительным бандитом, но в нынешнем политическом болоте он также был одним из немногих, кто имел самостоятельную волю и пусть некрасивое, но всё-таки своё лицо, что, конечно, сильно отличало его от аморфной безличной массы властвующего Шоггота. То есть он производил впечатление человека, который был озабочен чем-то большим, чем вопросом одного лишь собственного выживания, за это, видимо, и снискал какую-никакую народную симпатию. Способность противостоять судьбе и подчинять себе историю всегда привлекает внимание других людей, ибо раскрывает перед ними перспективу настоящего поступка, требующего ответа. По своим последствиям, вероятно, более кошмарного и катастрофического, если дать ему развернуться, но всё-таки поступка, а не какой-то очередной безмолвной подлости. И хотя тут некого жалеть, одно чудовище пожрало другое, но кажется, что столкнуться с оформленным, персонифицированным злом — дело гораздо более осмысленное, чем терпеть грибковую серую плесень, бездумную и агрессивную, не имеющую никакой иной цели, кроме пожирания всего на своём пути.

Бежать бы как зарезанная корова, схватившись за голову, за волосы, и реветь, реветь, о себе реветь, а, конечно, не о том, что «правительство плохо» (вечное extemporalia ослов). (Розанов)

Здесь для одних ипохондрия и мямлость Розанова, неспособность его на настоящий политический жест, для других — забота о себе (в лучшем варианте, о спасении своей души). Но ни того, ни другого тут нет. Эгоцентрики, зацикленные на собственной субъектности не могут этого понять. Реветь о себе, не потому что в мире всё не то и что мир не тот, а потому что человеку в конечном счёте в нём нет места, по крайней мере той части его души, которая что-то знает о божественной свободе носиться над бездною, где ничего не оформлено и ничего не понятно.

Вот главная жизненная интуиция, о которой мне всегда напоминает Летов. Можно до бешеной пены выяснять, у кого пальто белее. Можно верить в нацию, государство, науку, общество и прочие воображаемые сущности. Можно блюсти идеологическую чистоту, расточая похвалы и проклятия строго определённому кругу (не)рукопожатых лиц. Всё это фигня. Все разделения, существующие в языке пусты, кимвал и звенящая медь, есть только живое — про живое. И мёртвое — про мёртвое. Вот и всё. Жаль только, что в человеческой речи отличить некротическое копошение червей от горячей, подлинной, совестной, раскрывающей глаза витальности, так трудно. Егор это понимал и поэтому иногда ему приходилось говорить почти даосским слогом.

У нас — ЕСТЬ, а у них — НЕТ. И поэтому мы победим.

​Безальтернативность

Жестокость зла состоит в том, что оно требует ответа соразмерного его «представлению о», трагизм зла в том, что этот именно ответ оно и получит, ведь инструмент его - принуждение, насилие. Это простой рецепт созидания мира простого и предсказуемого - бить каждого «злодея»- и все вокруг окажутся злодеями как давеча и представлялось.
И все же, уже достаточно об этом прознав, мы до сих пор продолжаем действовать в этой парадигме. Иногда мы даже и говорим, что в нашем безвыходном положении вынуждены действовать соотвественно сложившимся условиям, совершенно не желая оспорить всесилие того, кто эти условия установил.
Конечно порою наступают ситуации когда подобное «всесилие» простирается впритык к линии видимого горизонта и мы действительно вынуждены опустить плечи и закатать рукава, приступив к реализации чужого нам желания. Иными словами, в кризисных ситуациях мы действуем альтернативно злу, что и обуславливает наш шаг, так что зло остается в основе его.
Но даже и тут не стоит забывать о безальтернативном решении.
Есть ли в этом мире что-то безальтернативное и не-обусловленное? -В этом мире дышит Царствие Небесное, начало всех начал. Его несоразмерность всему доказывается уже тем, что о нем на самом деле нет представления.