Имеет мир сей ночи свои, и их немало. Сегодня свою душу Господу отдал Алексей Навальный. К тому безграничному потоку слов, что были и будут сказаны о нём, могу добавить только одно: для меня Алексей навсегда будет примером того, что даже в самые тёмные времена достоинство в человеке неуничтожимо.

Очертить границы этого достоинства довольно сложно, ибо оно равносильно проявлению человеческого вообще. Говоря, что Навальный — настоящий человек, мы будто бы что-то понимаем о нём, и в то же время смущаемся сказанной тавтологии. О человечности говорить трудно, присутствуя как настроение, как харизма, она подразумевается и ощущается, но всегда остаётся невысказанной. Желая внести во всю эту смуту хоть какие-то ясные критерии, многие начинают думать, будто для того, чтобы считаться человеком, достаточно быть двуногим и беспёрым существом с плоскими ногтями, а всё остальное к этому прилагается само собой. Это, конечно, большое заблуждение, человек — трудное и редкое существо, и его нелегко найти даже с фонарём при свете солнца.

Люди никогда не бывают ограничены только своей биологией. Конечно, верно, что человек рождён для того, чтобы жить, но призван он не для жизни, а для поступков. Жизнь как процесс подразумевает рутинное поведение, удовлетворение зова своих инстинктов, реагирование на среду. Поступок же творит событие, а это не всё, что происходит само собой, но напротив, то, что при нормальном течении жизни не должно было случиться, но всё-таки случилось. Событие — это место вокруг которого собирается человеческая история, место, откуда начинается новая нормальность. Это всегда такое происшествие, которое прерывает рутинные процессы и поведение, ускользает от предыдущих обобщений нашего опыта, ставит нас лицом к лицу с чем-то по-настоящему новым. Только в мире, где нет поступков, возможны верные предсказания.

Все социальные и политические структуры современности устроены так, что они поощряют вечный круговорот рутинных процедур и ненавидят поступки. Нам говорят, что мировые процессы движутся по своей неотвратимой, чаще всего недоступной простому обывателю, логике, под всякое своеобразие жизни требуют подвести соответствующую законодательную базу, больше всего в современном обществе ценятся институты, которые будут работать сами собой, никак не завися от людей и времени.

В мире, из которого планомерно вытесняется всё человеческое, Навальный остается человеком в полном смысле этого слова, ибо его присутствие всегда нарушает привычный ход вещей. Причём делает это так, что во всех его поступках оказывается видна его личность, а не идеология, организация или даже общность, которыми можно было бы объяснить решения Алексея. Даже не соглашаясь с мировоззрением Навального, или считая его самого нелепым и безалаберным, как он любил говорить, «чуваком», его волю совершенно невозможно свести к какому-то внешнему источнику. Все идеологические разногласия меркнут в присутствии такой человечности.

Я не единожды натыкался на обсуждения Навального, когда в одном и том же разговоре либералы упрекали его за национализм, националисты ненавидели за левачество, а леваки плевались от его либерализма. Плох тот человек, которому комфортно в пределах своей идеологии, Навальный не помещался никуда. Для того, чтобы свести его личность к какому-то простому идеологическому обобщению, требуется много усилий и болезненно вывихнутое сознание.

Этой харизмы многие боялись и избегали, называли её вождистской, видели в ней препятствие для формирования устойчивых институтов. И думаю, что были правы. Институты — это правила, они фиксируют жизнь в застывших формах, закрепощают её. Всё, что создавал Алексей развалилось без него почти сразу, потому что держалось на его живой воле. Сложность тут, однако, в том, что только такая воля и может быть по-настоящему политической, только такое присутствие человечности в публичной сфере и способно стать паллиативом против господства инструментальной власти бюрократов. Выставляя свое достоинство во всепроникающий свет публичности, каждый поступок находит отклик в виде ответного поступка, а не символической реакции в социальных сетях. Поступок требует сообщества равных. К сожалению, современная социальная структура устроена так, что оказавшись под давлением чьей-то воли, от неё очень легко ускользнуть и спрятаться. Поэтому Навальный не смог найти для себя равных людей, которые смогли бы стать настоящим источником власти, ибо власть никогда не бывает принадлежностью одного человека, она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе. Многие люди оказались согласны на то, чтобы выбрать Алексея Навального своим представителем, но людей равных ему, которые смогли бы сделать тот же выбор, что и он, рядом с ним не оказалось.

Вижу как многие крутят воображаемым пальцем у виска, чуть ли не упрекая Навального в глупости. «Знал, что с ним будет, мог бы уехать и спасти свою жизнь».
Если вы так думаете, тогда вы не поняли ничего. Свобода не сводится к бесконечному разнообразию выбора. Для того, чтобы всерьез быть свободным, прежде всех вещей, всех полагающихся вам прав и даже прежде вашей собственной жизни, вы обязаны сделать выбор в пользу самой этой свободы. «Для того, кто не умеет умирать, жизнь в любом случае рабство», писал Сенека, и знал, что немногие из людей способны на этот выбор. Поэтому возвращение Навального в Россию так всех и восхитило. При всей очевидной самоубийственности, он всё равно сделал выбор в пользу того, без чего не мыслит себя свободным, что искренне считает своим — в пользу России. Это поступок, от которого невозможно отмахнуться.

Трагичность судьбы неотменима. Смерть ждёт всех, это не страшно, страшно, что как бы достойно вы не жили, умереть достойно вам не дадут. Вся эта бюрократическая многоножка погружает вас в свою непроницаемую слизь, изолирует, перекладывает вас из одной институции в другую, опутывает нарушениями, законами, пока вы наконец не признаете, что у вас не осталось и нет ничего дороже жизни. Тогда-то угрожая вам насильственной расправой, она сможет бесконечно долго держать вас в бесконечном страхе. Алексей Навальный этого страха не признал и был убит, как будут убиты ещё многие. До самого конца он твердил, что сдаваться нельзя, что без вашего разрешения, человеческое в вас неуничтожимо и губ шевелящихся у вас не отнять.

А ещё сегодня умер великий русский фотограф Дмитрий Марков.

Ни в каком смысле Марков не похож на Навального кроме одного, той же самой всепоглощающей силы человеческого, которая никого не оставляла равнодушным. Дима тоже, и даже в большей степени, человек поступка, для него нет никого важнее ближнего. Сострадание его действительно спасало людей, потому что никогда не превращалось в самоуспокоение души через пустую жалостливость. Помогая беспризорникам, он сам становился беспризорником, помогая зависимым, сам проходил с ними их путь. Он действительно страдал вместе с ними. Это качество лучших из людей.

Вот так по капле утекает всё живое. Ещё один день прошёл. Мир выстоял, но уцелел не очень.

Всё так.

Эту историю про ссору Хлебникова и Мандельштама, которая случилась 27 ноября 1913 года, записал в 1981 году филолог Александр Парнис. Записал он её со слов Шкловского, который присутствовал при этом событии лично — 68 лет назад.

Это печальная история. Хлебников в «Бродячей собаке» прочел антисемитские стихи с обвинением евреев в употреблении христианской крови, там был Ющинский и цифра «13». Мандельштам сказал: «Я как еврей и русский оскорблен, и я вызываю вас. То, что вы сказали — негодяйство». И Мандельштам, и Хлебников, оба, выдвинули меня в секунданты, но секундантов должно быть двое. Я пошел к Филонову, рассказал ему. Как-то тут же в квартире Хлебников оказался. Филонов говорит: «Я буду бить вас обоих (то есть Мандельштама и Хлебникова), покамест вы не помиритесь. Я не могу допустить, чтобы опять убивали Пушкина, и вообще, все, что вы говорите, — ничтожно». Я спросил: «А что не ничтожно?» — «Вот я хочу написать картину, которая сама бы держалась на стенке, без гвоздя». Хлебников заинтересовался. «Ну и как?» — «Падает». — «А что ты делаешь?» — «Я, — говорит Филонов, — неделю не ем». — «Ну, и что же?» — «Падает». Мы постарались их развести.

Кажется, в культуру вернулись бесконечные советские очереди. Только теперь в качестве дефицитного товара — волеизъявление.

[Н. Бурбаки. Топологические векторные пространства. 1959. С. 19]

В самом начале Исхода Моисей видит ссору между египтянином и евреем. Первый, пользуясь своим положением, начинает избивать последнего. Моисей не может оставить просто так несправедливость, что случилась «с одним из братьев его», дожидается, когда вокруг не остаётся свидетелей и убивает этого египтянина, труп его он закапывает в песке. Проходит какое-то время и Моисей снова ввязывается в ссору, но теперь спорят уже два еврея. Он начинает увещевать и их, на что спорящие вдруг с неприкрытым раздражением отвечают ему: «кто поставил тебя начальником и судьею над нами? не думаешь ли убить меня, как убил египтянина?» (Исх. 2: 11–14).

Судья, то есть тот, кто решает вопрос о наказании, кто выносит финальное решение, кому жить, а кому умереть, обязан быть извне. Всякий регулятивный принцип, обладающий властью, претендует на трансцендентность по отношению к человеку, это гарант беспристрастности и общезначимости его решений. Многие механизмы властвования, как, например, выборы по жребию, или призвание на княжение иноземца — есть лишь способ симулировать эту трансцендентность в человеческих условиях. Убив египтянина Моисей не встречает никакого осуждения, хотя это против местных законов и община его очевидно знала об этом убийстве, потому что для них египтянин — это внешний человек. Моисей мог вынести ему смертный приговор, ибо видел и понимал всю несправедливость избиения. Но как только ссора начала касаться «братьев его», то он мгновенно получает отпор. Как ты можешь судить меня, считая одним из своих братьев?

Ответа не следует, но вся дальнейшая экзегеза единодушно встаёт на сторону Моисея. Конечно он имеет право судить, ведь он проводник божественной воли в мире, то есть того самого регулятивного принципа. Он абсолютный законодатель, который решением о насилии восстанавливает справедливость внутри своего народа. Нам эта мысль должна быть понятна, потому что мы сами ищем такого судью и такую власть. Единственным, кто выбивается из этого единодушия толкователей оказывается Христос. В Евангелии от Луки двое евреев обращаются к Иисусу, чтобы он рассудил их: «Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лк. 12: 13–14).

Это риторический вопрос, ответ не нужен и здесь. Удивительно, что Христос в этом фрагменте почти дословно повторяет формулу двух ссорящихся евреев из Исхода, и повторяет он её против Моисея. Иисус отказывается становиться внешним человеком по отношению к этим людям — пока он ходит по земле, никто не поставил и не поставит его, чтобы судить своих братьев. Братом же ему оказывается всякий ближний.

Несложно догадаться, что со времён Моисея человечество не слишком сильно преуспело в тяге к прощению. В проницаемом и глобализованном мире человек как никогда сильно озабочен вопросом о границах между нашими и не нашими людьми, потому что эти границы перестали быть пространственными, а значит очевидными. Растеряв ближних, он принимается искать для себя судью, а не найдя и его, сам начинает судить, помещая в зону подсудности всех «внешних», кто не является частью его нации, идеологии или религии. Право судить приближает к богам и потому быстро становится большим соблазном, но почти всегда этот соблазн заканчивается трамвайной цитатой из Балабанова, а не восстановлением справедливости. Людям очень хочется судить как Христос в конце времён, но почему-то не хочется жить как Христос. Конечно, всякое общество держится на этой экономике возмездия, но человеку она не приносит почти ничего, кроме редкого чувства единства со своим воображаемым сообществом. Человек озабоченный вопросом справедливости, а не вопросом прощения в конечном итоге не получит ни того, ни другого.