Только мы, свернув ваши три года войны
В один завиток грозной трубы,
Поем и кричим, поем и кричим,
Пьяные прелестью той истины,
Что Правительство земного шара
Уже существует.
Оно — Мы.
[...]
Вот мы от имени всего человечества
Обращаемся с переговорами
К государствам прошлого:
Если вы, о государства, прекрасны,
Как вы любите сами о себе рассказывать
И заставляете рассказывать о себе
Своих слуг,
То зачем эта пища богов?
Зачем мы, люди, трещим у вас на челюстях
Между клыками и коренными зубами?
Слушайте, государства пространств,
Ведь вот уже три года
Вы делали вид,
Что человечество — только пирожное,
Сладкий сухарь, тающий у вас во рту;
А если сухарь запрыгает бритвой и скажет: мамочка!
Если его посыпать нами,
Как ядом?
[...]
Послушайте! Даже муравьи
Брызгают муравьиной кислотой на язык медведя.
Если же возразят,
Что государство пространств не подсудно,
Как правовое соборное лицо,
Не возразим ли мы, что и человек
Тоже двурукое государство
Шариков кровяных и тоже соборен.
Если государства плохи,
То кто из нас ударит палец о палец,
Чтобы отсрочить их сон
Под одеялом: навеки?-
Вы недовольны, о государства
И их правительства,
Вы предостерегающе щелкаете зубами
И делаете прыжки. Что ж!
Мы — высшая сила
И всегда сможем ответить
На мятеж государств,
Мятеж рабов, —
Метким письмом.
Стоя на палубе слова «надгосударство звезды»
И не нуждаясь в палке в час этой качки,
Мы спрашиваем, что выше:
Мы, в силу мятежного права,
И неоспоримые в своем первенстве,
Пользуясь охраной законов о изобретении
И объявившие себя Председателями земного шара,
Или вы, правительства
Отдельных стран прошлого,
Эти будничные остатки около боен
Двуногих быков,
Трупной влагой коих вы помазаны?
Что касается нас, вождей человечества,
Построенного нами по законам лучей
При помощи уравнений рока,
То мы отрицаем господ,
Именующих себя правителями,
Государствами и другими книгоиздательствами,
И торговыми домами «Война и К°»,
Приставившими мельницы милого благополучия
К уже трехлетнему водопаду
Вашего пива и нашей крови
С беззащитно-красной волной.

[из «Воззвания Председателей Земного Шара» Велимира Хлебникова. 1917]

В июне 1876 года Михаил Бакунин попадает в бернскую больницу. Маша, я приехал сюда умирать — поприветствовал он свою подругу Марию Рейхель, которая прибыла в клинику справиться об его здоровье. Лечение помогало плохо и в какой-то момент Бакунин решил больше не сопротивляться, он перестал есть и пить. В ответ на предложение принять чашку бульона он говорил: Подумайте, что вы делаете со мной, заставляя меня его пить. Я знаю, чего хочу, имея в виду, что желает умереть. Но от гречневой каши он не отказался:
Каша — это другое дело. Это были его последние слова.

За последнее время в Ялте почти ежедневно бывали ложные пожарные тревоги. Полиция сбилась с ног, разыскивая «шутников». Наконец одного удалось задержать. Он оказался... пожарным Сенниковым. Будучи уличен, Сенников объяснил, что ложные тревоги устраивают сами пожарные, которым нравится кататься по городу в блестящих касках, обращая на себя общее внимание.

[Русское Слово, 26 (13) апреля 1910 года]

Пригов гуманистический.

Довольно забавно, когда консерваторов обвиняют в том, что они будто бы хотят, чтобы в мире всё застыло и перестало развиваться, хотя последние сто пятьдесят лет именно современная культура настаивает на ПОСЛЕДНИХ формах: De Stijl ван Дусбурга и Мондриана называется просто «Стиль», потому что он мыслился как последний, окончательно достигший совершенства и полноты. Ле Корбюзье мечтал создать последние города, построенные по рациональным законам, Хлебников пытался вырваться «из под власти вида» и придумать вневременной и универсальный Звёздный язык, про Малевича и говорить нечего.

Все, кто разрывали отношения со старыми традициями, мечтали о мире окончательно новом, а не вечно меняющемся. То есть у истоков всех этих идей принципиальной новизны и радикальных преобразований лежало желание вырваться из времени и истории. Современная архитектура, современная музыка, современная философия — все они теперь определяют себя не исходя из прошлого, и даже не противопоставляя себя прошлому, но совершенно от него независимо. Современное сознание в целом потеряло интерес к истории, поскольку история, понимаемая как непрерывная питающая человека традиция, утратила для него смысл.

Так что всё ровно наоборот: это традиционное общество откликается на постепенные изменения, не застывает и не перестаёт развиваться. А задача авангардной мысли, которая в период с 1870 по 1930 столкнулась с сумасшедшими скачками прогресса, состояла в том, чтобы наконец этот самый прогресс особым образом остановить, эти люди мечтали, что вот ещё чуть-чуть и общественное тело наконец соберётся в нужную конфигурацию, раз и навсегда.

Но как же так, ведь все знают, что Авангард ХХ века создавался как оппозиционное искусство, которое на уровне социальном противостояло заевшимся и потным мещанам и кислобородым традиционалистам, а на уровне идейном встало против всей предшествующей европейской традиции, что делала этих буржуазных, властных и патриархальных людей возможными? Это ведь прогрессивно. Разве Маринетти не кричал, что ревущий автомобиль прекраснее Ники Самофракийской?

XIX век приучил человека к тому, что новое лучше старого. Движение к новому стало чем-то очень увлекательным и соблазнительным, но ступив на дорожку прогресса, быстро выяснилось, что в тёмном лесу истории довольно легко заблудиться, при том что идти в нём разрешается только вперёд. Историзируя мир, человек постепенно отказывался от всего неизменного и вечного, что существовало в его культуре, вдруг выяснилось, что всё вечное было когда-то и кем-то ПРИДУМАНО, а значит должно пониматься как следствие обстоятельств. Идея постоянного обновления через прогресс подспудно подразумевает, что всё в мире предназначено к ветшанию, распаду, исчезновению. Нет никакого духа, никакого мифа и никакой метафизики, которые существуют вне истории, за них пусть держится старая европейская традиция. Есть только бурлящая материя, причем настолько конкретная, что она даже не складывается в оформленные вещи. Значит и от вещей тоже нужно отказаться.

Здесь и возникает модернистское искусство, наткнувшись на этот предел современности, оно сначала становится как бы «проклятым», как у Бодлера или Рембо. Не находя иного выхода из времени, эти художники начинают страдать и упиваться разложением и тщетой своего существования, отдаваясь постоянной смене впечатлений и творческих форм на всё более и более новые. Но затем приходит Авангард. Авангард стал декадансом в мажорном исполнении, это такая же утрата живого в старом, только более громкая. Это искусство, которому наконец удалось найти точку приложения своих сил. Теперь опаляющее и саморазрушительное сладострастие декадентов превратилось в боевое, переворачивающее весь мир, коллективное безумие.

Авангард пытался покончить с историей как таковой и для этого ему потребовалось полностью изменить взгляд человечества на порядок вещей: ценить и создавать теперь нужно не то, что красиво и вечно, но только то, что ново, точнее только то, что движет человечество к концу времён. Это как бы прогресс, доведённый до скоростей саморазрушения. Не зря тот же Маринетти пишет, что он растянулся на своей машине, как труп в гробу. Грустное и эстетское мортидо вдруг стало плакатным оптимистичным лозунгом «Да! Смерть!» Теперь нужно не просто ждать увядания мира, надо загнать его в могилу. Поэтому Авангард обязан быть оппозиционным искусством, обязан противостоять не просто настоящему, и даже не тому, что устареет в будущем, а тому, что В ПРИНЦИПЕ способно устареть.

Встаёт вопрос, как прорваться к чему-то, что находится вне времени, но при этом не становится метафизически вечным? Традиционный художественный образ разрушен, вернуться к нему невозможно, так как культура уже историзировала всякий идеал. Ответов тут, на самом деле, остаётся не так уж и много. Авангард хватается за последнюю оставшуюся соломинку — единственный художественный образ, выдерживающий разрушительный напор времени, это образ самого разрушения. Так возникает центр всего авангардного канона — «Чёрный квадрат» Малевича, где происходит отказ от исторической причинности, без ухода от материальной конкретности существования.

Бессонница и проблемы с пищеварением — обязательные условия для святости.

В Италии, Германии, Франции конца XVIII века дуэли чаще устраивались на шпагах; в Англии, США, России чаще пользовались пистолетами — вот где пролегают тайные границы между цивилизациями.

когда будет лето
будет лето
я ~~~
бабочкой вспорхну
вокруг самого себя
и вспомню детство
наяву
как будто
это и есть
детство
как будто я не я
как будто я —
это то самое я
до которого нужно
сдирать и сдирать
с себя кожу

и я
расстелюсь
по истории
мирового духа
и скажу:
великие идеи
священные образы
гуляйте по мне!
как муравьи по траве
как щекотные букашки
я всё приму
я всех поселю!
тогда
в небе случится гром
и будет искра
и придёт время смерти
в голубых сонных травах
дрогнет роса

от испуга я выпорхну
из себя
дальше
чем из тела
выше
чем может взлететь душа
и провалюсь
в самую густую точку
на карте небесных сфер

подо мной
будет кровь
будут костры
и рваная кожа земли
но мне ничего не будет страшно
и никогда

от завтрашнего дня
мне нужны
лишь облака
и свет

свет

я мечтаю стать человеком чистым
словно солнечный свет

Пригов политический.

Вот уже несколько столетий русские люди не могут решить какого же на самом деле рода слово «кофе». Пока основные силы ведут войну на истощение за победу мужского или среднего рода, я предлагаю вывести засадный полк и добить выживших, вернув традицию XVIII века, когда у этого слова была форма женского рода — «кофь».

Кьеркегор одним из первых в новой философии понял, что христианство начинается с мучительных отношений с самим собой.

[из горномарийского словаря]