я хотел бы выйти в поле по траве густой и пряной до утра бродить в надежде, что никто мне не поможет

Идеального первого свидания не суще...

Пришло время вспомнить и обновить одну известную заметку про южнокорейские демократические традиции и историю её правителей:

Ли Сын Ман (1948–1960) — первый президент республики. Свергнут.

Юн Бо Сон (1960–1962) — свергнут, несколько раз получал условные сроки за антиправительственную деятельность.

Пак Чон Хи (1962–1979) — убит, застрелен главой спецслужб.

Чхве Гю Ха (1979–1980) — смещён военным переворотом.

Чон Ду Хван (1981–1988) — после президентского срока обвинён в коррупции, скрывался в буддийском монастыре, приговорён к смертной казни. Помилован с конфискацией имущества.

Ро Дэ У (1988–1993) — после президентского срока приговорён к 22 годам тюрьмы за коррупцию и военный переворот.

Ким Ён Сам (1993–1998) — сидел в тюрьме при Пак Чон Хи. Будучи президентом, посадил двух своих предшественников. Сам за коррупцию не сидел, потому что спихнул всё на сына, которого осудили на три года.

Ким Дэ Чжун (1998–2003) — сидел в тюрьме при президенте Пак Чон Хи, приговорён к смертной казни при президенте Чон Ду Хване, но помилован.

Но Му Хён (2003–2008) — подвергнут импичменту, который отменил Конституционный суд. После окончания президентского срока был обвинён в коррупции. Покончил жизнь самоубийством.

Ли Мён Бак (2008–2013) — после завершения президентского срока был арестован и осуждён на 17 лет по обвинению в коррупции с конфискацией имущества.

Пак Кын Хе (2013–2016) — подвергнута импичменту. Арестована по обвинению в коррупции. 24 года тюрьмы.

Мун Чжэ Ин (2017–2022) — считается нормальным президентом. Кажется, что с его приходом в Южной Корее наконец наладился транзит власти.

Юн Сок Ёль (2022–) — попытался ввести военное положение и остановить работу парламента, подвергнут импичменту.

Хочется уже наконец начать говорить вам всю правду о мире и внемирных вещах, чтобы все сразу брезгливо отошли, чтобы с опаской косили взгляд и решали на всякий случай перейти на другую сторону улицы. Но тут некому её сказать, потому что никого нет. Потому что никого вообще нет.

Год на убыль, меньше света и студней зима. Вообще, новый год — это вещь таинственная, но важная. Такое концентрированное переживание пограничного времени рождает страшный и счастливый миг безвременья, в него умещается всё: и сожаления об ушедшем, и надежды на будущее. Уже скоро нужно будет поджигать бумажки и затем выпивать этот огонь, разыгрывая подобие какой-то не слишком сложной натурфилософской мистерии. Об итогах этого года я рассказывать не буду, горести свои я оставлю при себе, а вот надеждами поделюсь. Думаю, что всерьёз человек может надеяться только на тайну, и у человеческой жизни их три:

Тайна одного — это личность. Я надеюсь, что в этом году все мои разбросанные слова и потерянные мысли соберутся во мне, станут чистыми и твёрдыми как волшебные алмазы, что впечатления перестанут быть бессмысленными, но будут сообразны вечному, что все молитвы окажутся ещё более опустошающими, чем были прежде (это главная надежда).

Тайна двух — это дружба. Поэтому в новом году я надеюсь на встречу со всеми, кто ещё помнит обо мне, со всеми, о ком сам я почему-то позабыл, и в особенности с теми, кого я никогда раньше не знал. Пусть в этом году разговор никогда не заканчивается, любовь умножается, а души слепляются, будто они рисовые котлетки.

Тайна трёх — это церковь. Надеюсь, что там, где мы будем молчать, у нас возникнет общее дело и тяга к совместной жизни. Надеюсь, что найдутся люди, связанные друг с другом единым вниманием к божественной пустоте и ожиданием своего общего спасения. Когда звёзды взорвутся, а небо свернут в рулон, верю, что про людей лишь тогда не забудут, если только ангел, пришедши за ними, обнаружит их вместе.

Про мир и его состояние ничего говорить не буду, на его исправление я не надеюсь уже давно — всё сгорит.

С новым годом!

Ну и вариант новогоднего поздравления от Сёрена Кьеркегора.
[Девять бесед 1843 года]

[из горномарийского словаря]

Существует ведь итальянское солнце, норвежские камни, английский туман. Что тогда бывает русским? Наверное, грязь.

Юнгер, когда ему было уже за сто лет, вспоминал, что весь его опыт двух мировых войн в итоге оказался намного более скудным, чем опыт, который он получил в результате чтения. Даже во время боя он носил в сумке для карт огромный том Ариосто и чтение его захватывало гораздо сильнее, чем настоящее сражение.

Больше всего я страдаю от недостатка безделья. Это меня прямо разрушает как личность.

[Эдит Патту. Восток]

В яслях он был спокоен и добр.

Вечер был ранний, и путеводная звезда ещё не взошла. В тот момент безмятежная радость рождения, что извечно обновляет мир и даёт ему новое чистое начало, эта нежная радость тогда принадлежала лишь одной небольшой еврейской семье. Были и другие люди, которые почувствовали, что на земле в тот день что-то случилось, но никто из них не видел и не знал наверняка что.

Тьма опустилась, младенец лежал на сияющей золотом соломе, хрупкий, словно ягнёнок, хрупкий, словно наш сын.

Вол и осёл стояли подле и с любопытством глядели на него. Они согревали воздух дыханием своих тел.

Таким он был, когда родился, он лежал, покрытый испариной, дыхание его испарялось и было тёплым.

Мария отдыхала, усталое тело её отдыхало — её призвание в мире, перед людьми и пред Господом, было исполнено. Теперь она лежала и смотрела на своё милое дитя.

Иосиф, с его длинной бородой, сидел рядом и размышлял, опираясь на свой пастушеский посох: его призванием было понять всё случившееся, и оно тоже исполнилось.

Призванием ребёнка было родиться на этот свет.

Вокруг них, как бы среди этой тихой ночи, звучала музыка воздуха, которую каждый из нас слышал хотя бы раз, из неё творится молчание. Она была приятна и свободна от мелодии, но состояла из звуков, которые могли бы сложиться в мелодию. Плавно, беспрерывно. Это были звуки пятнадцати тысяч звёзд. Крохотная семья уловила самую первую вибрацию воздуха — казалось, будто молчание заговорило.

Молчание великого Бога заговорило. И речь эта была мягкой, живой, непрестанной, безупречной, прорезанной горизонтальными и косыми звуками. Тысячи резонансов разделили между собой их одинаковую силу и плотность, одинаковую неспешность, радостная ночь, святая ночь.

И призвание животных вновь тоже исполнилось: любить, не зная, что любишь. Звериная нежность тогда встретилась с младенческой невинностью. И пока не пришли цари, эти звери отдавали новорождённому всё, что имели: свой глубокий взгляд и тепло живота своего, ведь такой была их сущность.

Этот сын, что вновь и вновь рождается в каждом младенце, если бы мог говорить, пожелал бы нам тогда стать братьями в присутствии нашего человеческого естества и в присутствии Господа. Мальчик скоро станет человеком и заговорит.

Сегодня во многих домах по всему миру родился Сын.

[Клариси Лиспектор из «Бразильского журнала» за 1971 год]