Как вы знаете, я не фанат такого избыточного, многослойного, пестрого искусства. Единственное яркое, что я люблю — это фирменный цвет нашей галереи и розовую биркин моей коллеги Джессики. Но работы Ding Shilun отвечают моему необъяснимому тяготению к сюрреализму и неожиданной переориентации на азиатское искусство.
Его вещи — это кэмп-коктейль из китайских мифов, пары таблеток кислоты, лихорадочных сновидений и фантастических тварей.

Sad Russian ending или «русский финал» в кино

До 1930-х годов финалы фильмов не всегда были... окончательными. В эпоху немого кино продюсеры по всей Европе, в США и в России часто снимали сразу два окончания — одно счастливое, другое трагическое. Трагическое называли Russian ending — и это не метафора, а реальный термин в индустрии. (Лане Дель Рей бы точно он понравился!)

Спрос на трагедии в России был настолько стабилен, что зарубежные студии начали снимать две версии одного фильма: хэппи-энд — для себя, трагичный финал — для российской дистрибуции. Российские режиссеры делали наоборот: печальный вариант — для дома, а счастливый — на экспорт. 

Кино тогда считалось скорее развлекательным бизнесом, чем искусством, поэтому подход был вполне прагматичным: задача была учесть вкусы аудитории и максимизировать выручку с продажи билетов. 

Один из ярких примеров — фильм Love (1927) с Гретой Гарбо по роману Толстого "Анна Каренина". В США фильм официально выпускался с двумя концовками. Кинотеатры могли выбрать: либо оставить традиционный финал, либо показать альтернативную версию, где Анна бросается под поезд только во сне, а в реальности Каренин умирает от старости, и она воссоединяется с Вронским. В Европу и Россию, где роман Толстого знали слишком хорошо, отправили классическую версию.

Мне кажется, этот киношный термин - Russian ending - говорит о нас больше, чем любая статистика. Кино — самое массовое из искусств, его история рассказывает о человечестве не меньше, чем культурология или социология.

Ставьте ❤️, если хотите ещё историй из теории и истории кино! 

Ставьте 🔥, если на самом деле вам больше светских фоток хочется :)

Основоположник сюрреализма Андре Бретон говорил: «только слово «свобода» может улучшить мое настроение».

Мне его идея высвобождения вещей от навязанных свойств, смыслов, задач невероятно близка. Еще одним апологетом бретоновского движения, а также метода автоматического письма был Роберто Матта. Художник создавал на своих масштабных, зачастую с батальным духом холстах текучие биоморфные формы. Эта техногенная фикция с лава-лампами и названиями как у песен Металлики стала еще мрачнее и замысловатей в послевоенный период. От «ландшафтов сознания» с мистическим флером он ушел в сторону мрачных, творожных, населеных насекомоподобными героями работ.

Кстати, войну Матта пережидал в Америке, где тесно общался, например, с Поллоком, который в свою очередь тоже был посвящен в тайны автоматического письма.

На меня гиперреалистичные скульптуры обычно производят эффект uncanny valley (это когда объект, похожий на человека, вызывает у настоящих людей-наблюдателей страх или отвращение), но не в случае с Дуэйном Хэнсоном. Первые его работы начали появляться в 1960-х годах и с таблоидной точностью фиксировать и травмы и меланхолию Америки. Художник критиковал войну в Вьентаме, рассизм, перепотребление, но к 80-м годам риторика изменилась в сторону искреннего любования «маленьким человеком». Хэнсон стал лепить не «героев», а ту самую статистику, плоть мегаполисов, таких как все, которых мы не замечаем.