Босиком Эйнли побежала по рыжей листве и Тиен осталось лишь проводить взглядом исчезающую во тьме хрупкую фигурку.
— Вернись, душа моя! — утирая слезы, шепнула старушка. — Ничего мне не нужно, Кернунн! Только девочку мою верни!
Сердце её вдруг наполнилось бесконечной тоской и печалью. Защемило, будто раскалёнными щипцами вырываемое. Закрыв лицо руками, старушка тихо заплакала, проклиная хитрого лесного бога.
Затрепетав, будто от сильного ветра, на подоконнике погасла свеча.
Истории старого Замка
— Вернись, душа моя! — утирая слезы, шепнула старушка. — Ничего мне не нужно, Кернунн! Только девочку мою верни!
Сердце её вдруг наполнилось бесконечной тоской и печалью. Защемило, будто раскалёнными щипцами вырываемое. Закрыв лицо руками, старушка тихо заплакала, проклиная хитрого лесного бога.
Затрепетав, будто от сильного ветра, на подоконнике погасла свеча.
Истории старого Замка
🔥1
- Мастер, я 20 лет занимался магией, прошёл программы пяти магических школ, но так и не постиг искусства. Ты можешь мне помочь?
- Да, приходи ко мне завтра на урок для начинающих.
- Да, приходи ко мне завтра на урок для начинающих.
Некромант Василий настолько боялся мертвецов, что оживлял скелеты внутри живых людей.
Реально услышанная от старенькой бабушки фраза:
- Молитва - это богохульство! Читая молитву, ты смеешь считать, что Бог сделал что-то неверно!
- Молитва - это богохульство! Читая молитву, ты смеешь считать, что Бог сделал что-то неверно!
Бессмертие с оговорочкой
– Да ты шутишь! Этот сопляк? – дребезжащий металлический голос неприятным эхом разнесся по палате. Я поморщился. – Хочешь сказать, он и есть тот самый гениальный мальчишка?
– Да, Поль, – утвердительно кивнув, я закрыл стереоснимок. Изуродованная железом, проводами и датчиками физиономия кисло скривилась. – Это лучший вариант из имеющихся. Паренёк молод, умён и всего год назад защитил докторскую. Мы внесли его в список кандидатов на бессмертие.
Схватившись тонкими обожженными пальцами за шею, Поль опустил голову. Воздух с громким шипением вырвался через дыхательные трубки, я нетерпеливо дёрнул плечом.
– Стереть такого будет непросто, Аарон.
– Да, знаю. Но у нас нет выбора. Ты умираешь, Поль. В лучшем случае, протянешь полгода. В худшем – не больше трёх месяцев.
Механический глаз друга тускло блеснул кровавым огнём. Он поправил чёрную повязку на втором глазу и скрипнул зубами. Изможденный, напичканный обезболивающими и психлептиками, Поль выглядел отвратительно.
– Вы нашли ублюдка?
– Да, – диверсия в лаборатории крупнейшей фармакогенетической компании «Армида Инк» стала настоящим сюрпризом. Неприятным сюрпризом. – Один из сотрудников, ассистент профессора Маршалл. Полиция сейчас выясняет детали.
– Четвёртое покушение за год, – откинувшись в кресле, Поль забарабанил пальцами по мягким кожаным ручкам. – Аарон, я устал. Эти фанатики все чаще убивают бессмертных. Менять третье тело за пять лет – никаких жизненных сил не хватит. Сделайте уже что-нибудь!
– Мои люди над этим работают.
Радикальное движение «Равные» с каждым годом набирало все больше сторонников. Фанатичные, агрессивные и бескомпромиссные, они требовали запретить «увековечивание» – подарок технологического прогресса гениям. Почти сто лет назад знаменитый учёный, биоинженер-генетик Нейт Ринен и его коллега-фармаколог Поль Ван Гарф разработали методику, позволяющую обессмертить человека.
Но богами люди так и не стали: уже через год выяснилось, что химическую модуляцию выдерживают далеко не все, а по-настоящему бессмертными становятся лишь единицы. «Гении» – именно так впоследствии назвала их «А.ф.и.н.а.», многофункциональный компьютер, запрограммированный искать и определять «достойных».
Вслед за первым неприятным открытием последовало второе – «гении», получившие бессмертие, быстро «перегорали», утрачивали интерес к жизни и кончали с собой. Первым ушёл Нейт Ринен, и вскоре после его смерти проект закрыли. Взбешённый Ван Гарф продолжил исследования как частный учёный.
Я усмехнулся. Какая ирония. Одержимый бессмертием, Поль не подходил для процедуры по генетическим меркам – не был ни «достойным», ни «гением», – но именно он нашёл решение проблемы. Ван Гарф создал процедуру «бендинга» – переноса сознания из одного тела в другое с помощью ментальной стерилизации и паттернов-отпечатков. «Носителями» стали «гении», а «пилотами» – обычные люди. Ну как, обычные. Из числа тех, кого система признала полезным.
Тираны, политики, хитрые, амбициозные ученые, заурядные, но предприимчивые творцы и просто очень богатые люди теперь могли жить вечно. Относительно вечно – бессмертие гарантировалось лишь на генетическом уровне. В остальном мы остались все теми же уязвимыми, хрупкими людьми.
– Меньше всего мне хотелось бы стать мальчишкой, – тихо проворчал друг, возвращаясь к насущной теме.
Я закатил глаза.
– Поль, капризничать – это не сейчас. Я прекрасно понимаю, как ты любишь свой образ импозантного профессора-циника, но здесь тебе ничем помочь не могу. В конце концов, вспомнишь молодость, попробуешь что-то новое. У парня очень симпатичная мордашка.
– У парня очень смазливая мордашка, – с кривой усмешкой передразнил меня Ван Гарф. – Впрочем, ты прав, выбирать не приходится. Пусть его подготовят.
Он махнул тонкой кистью, выключил визор механического глаза и устало вздохнул. Я пошёл отдавать распоряжения: личность мальчишки подлежала полному удалению, но воспоминания, навыки и жизненный опыт не должны были быть повреждены – это позволяло не только интегрировать чужое сознание, но и сохранить наш маленький секрет с перемещением.
***
Тук-тук-тук
– Да ты шутишь! Этот сопляк? – дребезжащий металлический голос неприятным эхом разнесся по палате. Я поморщился. – Хочешь сказать, он и есть тот самый гениальный мальчишка?
– Да, Поль, – утвердительно кивнув, я закрыл стереоснимок. Изуродованная железом, проводами и датчиками физиономия кисло скривилась. – Это лучший вариант из имеющихся. Паренёк молод, умён и всего год назад защитил докторскую. Мы внесли его в список кандидатов на бессмертие.
Схватившись тонкими обожженными пальцами за шею, Поль опустил голову. Воздух с громким шипением вырвался через дыхательные трубки, я нетерпеливо дёрнул плечом.
– Стереть такого будет непросто, Аарон.
– Да, знаю. Но у нас нет выбора. Ты умираешь, Поль. В лучшем случае, протянешь полгода. В худшем – не больше трёх месяцев.
Механический глаз друга тускло блеснул кровавым огнём. Он поправил чёрную повязку на втором глазу и скрипнул зубами. Изможденный, напичканный обезболивающими и психлептиками, Поль выглядел отвратительно.
– Вы нашли ублюдка?
– Да, – диверсия в лаборатории крупнейшей фармакогенетической компании «Армида Инк» стала настоящим сюрпризом. Неприятным сюрпризом. – Один из сотрудников, ассистент профессора Маршалл. Полиция сейчас выясняет детали.
– Четвёртое покушение за год, – откинувшись в кресле, Поль забарабанил пальцами по мягким кожаным ручкам. – Аарон, я устал. Эти фанатики все чаще убивают бессмертных. Менять третье тело за пять лет – никаких жизненных сил не хватит. Сделайте уже что-нибудь!
– Мои люди над этим работают.
Радикальное движение «Равные» с каждым годом набирало все больше сторонников. Фанатичные, агрессивные и бескомпромиссные, они требовали запретить «увековечивание» – подарок технологического прогресса гениям. Почти сто лет назад знаменитый учёный, биоинженер-генетик Нейт Ринен и его коллега-фармаколог Поль Ван Гарф разработали методику, позволяющую обессмертить человека.
Но богами люди так и не стали: уже через год выяснилось, что химическую модуляцию выдерживают далеко не все, а по-настоящему бессмертными становятся лишь единицы. «Гении» – именно так впоследствии назвала их «А.ф.и.н.а.», многофункциональный компьютер, запрограммированный искать и определять «достойных».
Вслед за первым неприятным открытием последовало второе – «гении», получившие бессмертие, быстро «перегорали», утрачивали интерес к жизни и кончали с собой. Первым ушёл Нейт Ринен, и вскоре после его смерти проект закрыли. Взбешённый Ван Гарф продолжил исследования как частный учёный.
Я усмехнулся. Какая ирония. Одержимый бессмертием, Поль не подходил для процедуры по генетическим меркам – не был ни «достойным», ни «гением», – но именно он нашёл решение проблемы. Ван Гарф создал процедуру «бендинга» – переноса сознания из одного тела в другое с помощью ментальной стерилизации и паттернов-отпечатков. «Носителями» стали «гении», а «пилотами» – обычные люди. Ну как, обычные. Из числа тех, кого система признала полезным.
Тираны, политики, хитрые, амбициозные ученые, заурядные, но предприимчивые творцы и просто очень богатые люди теперь могли жить вечно. Относительно вечно – бессмертие гарантировалось лишь на генетическом уровне. В остальном мы остались все теми же уязвимыми, хрупкими людьми.
– Меньше всего мне хотелось бы стать мальчишкой, – тихо проворчал друг, возвращаясь к насущной теме.
Я закатил глаза.
– Поль, капризничать – это не сейчас. Я прекрасно понимаю, как ты любишь свой образ импозантного профессора-циника, но здесь тебе ничем помочь не могу. В конце концов, вспомнишь молодость, попробуешь что-то новое. У парня очень симпатичная мордашка.
– У парня очень смазливая мордашка, – с кривой усмешкой передразнил меня Ван Гарф. – Впрочем, ты прав, выбирать не приходится. Пусть его подготовят.
Он махнул тонкой кистью, выключил визор механического глаза и устало вздохнул. Я пошёл отдавать распоряжения: личность мальчишки подлежала полному удалению, но воспоминания, навыки и жизненный опыт не должны были быть повреждены – это позволяло не только интегрировать чужое сознание, но и сохранить наш маленький секрет с перемещением.
***
Тук-тук-тук
Легкий звук удара по дереву и тихий скрип двери отвлекли меня от чтения новостной сводки. Я оторвал взгляд от экрана и поднял голову. На пороге стоял высокий худенький юноша в темно-синем костюме.
– Аарон, я по делу, – низкий, чуть дребезжащий голос резанул слух. Я пригляделся.
От приятного образа паренька-ученого остались только общие, смазанные черты. Это был Поль. Высокомерный, мерзко ухмыляющийся, сутулый и угловатый – поразительно, как быстро он изменил новую внешность под себя.
– Весь внимание.
– Почему моих биометрических данных до сих пор нет в системе? – гневно щурясь, набросился на меня «мальчишка». – И когда мне уже наконец переделают этот чертов пропуск!
Я усмехнулся. Да, привыкнуть к «новому» Полю будет нетрудно – все та же старая чванливая заноза в заднице.
– Всё внесут и всё переделают, терпение. Эй, а это что?
В аккуратно зачесанных медно-рыжих волосах Поля блестела седая прядь. Поймав мой недоумевающий взгляд, «юноша» раздраженно фыркнул.
– Да, знаю, сам не в восторге. Тела стали слишком быстро адаптироваться к новому сознанию. Это плохо. Но сейчас мне нужно в лабораторию. Обсудим все позже.
Мне стало не по себе, но я лишь небрежно кивнул.
– Конечно.
Вручив другу пропуск и проводив его за дверь, я, мучимый недобрым предчувствием, бросился к столу и достал оттуда маленькое зеркальце. Осторожно оттянул правую ушную раковину и внимательно всмотрелся в отражение. Прямо за ухом темнело небольшое родимое пятнышко. Мое родимое пятнышко – не тела, которым я вот уже пять лет безвозмездно пользовался.
– О черт...
Автор: Анастасия Марчук
Группа автора: Шрёдингер
– Аарон, я по делу, – низкий, чуть дребезжащий голос резанул слух. Я пригляделся.
От приятного образа паренька-ученого остались только общие, смазанные черты. Это был Поль. Высокомерный, мерзко ухмыляющийся, сутулый и угловатый – поразительно, как быстро он изменил новую внешность под себя.
– Весь внимание.
– Почему моих биометрических данных до сих пор нет в системе? – гневно щурясь, набросился на меня «мальчишка». – И когда мне уже наконец переделают этот чертов пропуск!
Я усмехнулся. Да, привыкнуть к «новому» Полю будет нетрудно – все та же старая чванливая заноза в заднице.
– Всё внесут и всё переделают, терпение. Эй, а это что?
В аккуратно зачесанных медно-рыжих волосах Поля блестела седая прядь. Поймав мой недоумевающий взгляд, «юноша» раздраженно фыркнул.
– Да, знаю, сам не в восторге. Тела стали слишком быстро адаптироваться к новому сознанию. Это плохо. Но сейчас мне нужно в лабораторию. Обсудим все позже.
Мне стало не по себе, но я лишь небрежно кивнул.
– Конечно.
Вручив другу пропуск и проводив его за дверь, я, мучимый недобрым предчувствием, бросился к столу и достал оттуда маленькое зеркальце. Осторожно оттянул правую ушную раковину и внимательно всмотрелся в отражение. Прямо за ухом темнело небольшое родимое пятнышко. Мое родимое пятнышко – не тела, которым я вот уже пять лет безвозмездно пользовался.
– О черт...
Автор: Анастасия Марчук
Группа автора: Шрёдингер
Диагностика показала, что наиболее проблемными чакрами у меня являются: муладхара, свадхистана, манипура, анахата, вишудха, аджна и сахасрара. А в остальном всё неплохо.
- Ну и как ты стал магом?
- Занимаясь долгие годы изучением различных наук, от истории и археологии, психологии и генетики, до физики и космологии, я понял, что смысла жизни, как такового, как его обычно люди понимают, в мире не нахожу. А что это значит, что нужно его создать.
- Занимаясь долгие годы изучением различных наук, от истории и археологии, психологии и генетики, до физики и космологии, я понял, что смысла жизни, как такового, как его обычно люди понимают, в мире не нахожу. А что это значит, что нужно его создать.
- Почему ты надеваешь светлую ауру только когда мы одни?
- Потому что я надеваю её только для тебя одного...
- Потому что я надеваю её только для тебя одного...
Настоящая Ведьма не та, что горит на костре, а та, которая заскочила на огонёк.
Покровитель
Лацерты живут и умирают среди дюн. Суровые ящеры-кочевники, поклоняющиеся песчаным богам и зыбким барханам, они нигде не задерживаются и не признают дом. Их мать, жёсткая и насмешливая пустыня, с рождения учит детей ловкости и силе – слабых забирают пески.
Шири выросла в племени Н’хакка. Некогда могущественный, а ныне почти вымерший род скитался и прятался от жестоких и сильных соседей по Каменистой черте – северной границе пустыни Рабба, где начинались первые города людей. Лацерты вели с ними торговлю, но в города не входили, ибо ступившие на земли людей считались опороченными и более не могли носить семейное имя.
Мать Шири была жрицей песчаного бога Гроу. Его алтарь – огромный скелет ящера-титана – стоял на границе с землями могучего племени, и пробираться туда приходилось тайком. Прячась в тени древних костей, Рукэ с детства учила дочь молитвам и ритуалам – древний скелет заменил Шири дом, друзей и отца.
Годы шли, умерла старая Рукэ, но юная жрица продолжала ходить одна, проводя в беседах с Гроу долгие недели и вымаливая для племени благополучие и удачу. Но скелет молчал, и род Н’хакка продолжал гибнуть.
Когда молодой вождь принял решение уйти к людям, она не спорила. Их земли захватили и разделили соседи, жуткая засуха убила последних животных, а вера в богов таяла с каждым днём. Шири уже не молилась, но каждый месяц навещала алтарь. Только там, среди белых, закаленных солнцем костей, она чувствовала себя защищенно.
– Завтра мы навсегда покинем эти земли и уйдём к людям, – сменившая привычный бурнус на легкую рубаху и грубый плащ, Шири чувствовала себя неуютно и скованно. Впервые ей было тяжело обращаться к скелету. – Я потеряю род, связь с пустыней и предками. И никогда уже не смогу вернуться.
Пустыня дышала огнём, и людская одежда не могла спасти от этого жара. Шири вытерла вспотевший лоб и промакнула языком глаза.
– Лацертов, ступивших на землю людей, проклинают боги. Но мой народ погибнет, если останется в пустыне. Я все ещё верю, что ты слышишь меня... но Н’хакка потеряли надежду.
Шири погладила горячую кость и тихо вздохнула. Чувство вины не покидало её, страх и тревога поглотили сознание. Смогут ли они ужиться среди людей? Получится ли у неё отказаться от пустыни, веры и обычаев?
«Сможете. Получится».
Низкая вибрация прошла по костям, и Шири испуганно отшатнулась. Это был глухой, едва различимый, но все же голос.
– Ты умеешь говорить? – кровь прилила к голове, лацерт почувствовала сильную боль в висках. – Ты говоришь?!
«Да»
Скелет был неподвижен, ни одна кость не шевелилась, но Шири понимала, кто говорит с ней.
– Моя семья умирала, – в горле появился комок, в груди защемило, но глаза лацерта остались сухими – их народ не умел плакать. – А ты смотрел и молчал. Ты не бог и не покровитель, ты... ты...
«Я наблюдатель, – мягко ответил голос. – Я не в силах повлиять на вашу судьбу, но могу утешить и дать совет. Идите и начните новую жизнь. Плодитесь, обретайте могущество, и однажды ваши потомки вернутся в пустыню».
Опустошенная, измученная жарой и волнениями Шири забралась в череп и легла на песок. В тени костей стало чуть легче, и она решила пуститься в обратный путь ночью.
– Почему ты заговорил только сейчас?
«Потому что это действительно нужно. Теперь ты уйдёшь со спокойной душой и очищенным разумом. А чем мог помочь болтливый скелет раньше?»
Шири перевернулась на живот и смахнула песчинки с лица.
– Ты не бог?
«Я не знаю».
– Мое племя служит тебе от начала времён. Я первая, с кем ты заговорил?
«О нет. Я говорил с твоей матерью, с твоей бабушкой – со многими твоими предками. Но ты единственная, кто знает мой маленький секрет».
– Ты просто жалкий беспомощный обманщик, – Шири ударила череп ногой. – Я всю жизнь провела среди твоих костей! Мы в тебя верили.
«Мне жаль, – тихо прогудел скелет. – Просто... мне было так одиноко здесь, в пустыне. А ты и твои предки стали моей доброй компанией на долгие годы».
– Теперь ты снова будешь один. На всю оставшуюся вечность.
«Плата за счастливое время», – вздохнул голос.
Лацерты живут и умирают среди дюн. Суровые ящеры-кочевники, поклоняющиеся песчаным богам и зыбким барханам, они нигде не задерживаются и не признают дом. Их мать, жёсткая и насмешливая пустыня, с рождения учит детей ловкости и силе – слабых забирают пески.
Шири выросла в племени Н’хакка. Некогда могущественный, а ныне почти вымерший род скитался и прятался от жестоких и сильных соседей по Каменистой черте – северной границе пустыни Рабба, где начинались первые города людей. Лацерты вели с ними торговлю, но в города не входили, ибо ступившие на земли людей считались опороченными и более не могли носить семейное имя.
Мать Шири была жрицей песчаного бога Гроу. Его алтарь – огромный скелет ящера-титана – стоял на границе с землями могучего племени, и пробираться туда приходилось тайком. Прячась в тени древних костей, Рукэ с детства учила дочь молитвам и ритуалам – древний скелет заменил Шири дом, друзей и отца.
Годы шли, умерла старая Рукэ, но юная жрица продолжала ходить одна, проводя в беседах с Гроу долгие недели и вымаливая для племени благополучие и удачу. Но скелет молчал, и род Н’хакка продолжал гибнуть.
Когда молодой вождь принял решение уйти к людям, она не спорила. Их земли захватили и разделили соседи, жуткая засуха убила последних животных, а вера в богов таяла с каждым днём. Шири уже не молилась, но каждый месяц навещала алтарь. Только там, среди белых, закаленных солнцем костей, она чувствовала себя защищенно.
– Завтра мы навсегда покинем эти земли и уйдём к людям, – сменившая привычный бурнус на легкую рубаху и грубый плащ, Шири чувствовала себя неуютно и скованно. Впервые ей было тяжело обращаться к скелету. – Я потеряю род, связь с пустыней и предками. И никогда уже не смогу вернуться.
Пустыня дышала огнём, и людская одежда не могла спасти от этого жара. Шири вытерла вспотевший лоб и промакнула языком глаза.
– Лацертов, ступивших на землю людей, проклинают боги. Но мой народ погибнет, если останется в пустыне. Я все ещё верю, что ты слышишь меня... но Н’хакка потеряли надежду.
Шири погладила горячую кость и тихо вздохнула. Чувство вины не покидало её, страх и тревога поглотили сознание. Смогут ли они ужиться среди людей? Получится ли у неё отказаться от пустыни, веры и обычаев?
«Сможете. Получится».
Низкая вибрация прошла по костям, и Шири испуганно отшатнулась. Это был глухой, едва различимый, но все же голос.
– Ты умеешь говорить? – кровь прилила к голове, лацерт почувствовала сильную боль в висках. – Ты говоришь?!
«Да»
Скелет был неподвижен, ни одна кость не шевелилась, но Шири понимала, кто говорит с ней.
– Моя семья умирала, – в горле появился комок, в груди защемило, но глаза лацерта остались сухими – их народ не умел плакать. – А ты смотрел и молчал. Ты не бог и не покровитель, ты... ты...
«Я наблюдатель, – мягко ответил голос. – Я не в силах повлиять на вашу судьбу, но могу утешить и дать совет. Идите и начните новую жизнь. Плодитесь, обретайте могущество, и однажды ваши потомки вернутся в пустыню».
Опустошенная, измученная жарой и волнениями Шири забралась в череп и легла на песок. В тени костей стало чуть легче, и она решила пуститься в обратный путь ночью.
– Почему ты заговорил только сейчас?
«Потому что это действительно нужно. Теперь ты уйдёшь со спокойной душой и очищенным разумом. А чем мог помочь болтливый скелет раньше?»
Шири перевернулась на живот и смахнула песчинки с лица.
– Ты не бог?
«Я не знаю».
– Мое племя служит тебе от начала времён. Я первая, с кем ты заговорил?
«О нет. Я говорил с твоей матерью, с твоей бабушкой – со многими твоими предками. Но ты единственная, кто знает мой маленький секрет».
– Ты просто жалкий беспомощный обманщик, – Шири ударила череп ногой. – Я всю жизнь провела среди твоих костей! Мы в тебя верили.
«Мне жаль, – тихо прогудел скелет. – Просто... мне было так одиноко здесь, в пустыне. А ты и твои предки стали моей доброй компанией на долгие годы».
– Теперь ты снова будешь один. На всю оставшуюся вечность.
«Плата за счастливое время», – вздохнул голос.
Остаток дня Шири провела в огромном черепе, молча переосмысливая жизнь и собственные убеждения. Скелет не беспокоил её, но теперь она чувствовала его живое присутствие. Когда наступила ночь, Шири покинула древние кости, и, как только скелет скрылся из вида, она почувствовала облегчение. Будущее больше не казалось мрачным, заклеймённым ужасным проклятием, а трудности... лацерты не боялись трудностей.
«А ведь он... действительно помог, – вдруг поняла Шири, и ее решимость рассказать всё племени тут же сошла на «нет». – Он освободил нас, сказав правду, а ведь мог... поступить совсем иначе».
С первыми лучами солнца она достигла скромного лагеря племени Н’хакка, который уже пришёл в движение: немногочисленные лацерты собирали пожитки и прощались с пустыней.
– Я говорила с нашим покровителем! – собрав народ с помощью ритуального рожка, объявила Шири. Её глаза блестели, голос звучал внушительно и уверенно. – Он велел нам начать новую жизнь и предрёк, что потомки Н’хакка, обретя могущество, вернутся в пустыню!
По маленькой толпе прошёл благоговейный шёпот, лацерты радостно зашумели. Шири указала рукой на молодого вождя.
– Веди нас! Гроу благословляет тебя! – и мысленно добавила. – «Спасибо, хитрый костяной засранец».
Автор: Анастасия Марчук
Группа автора: Шрёдингер
Художник: Памятник себе любимому
«А ведь он... действительно помог, – вдруг поняла Шири, и ее решимость рассказать всё племени тут же сошла на «нет». – Он освободил нас, сказав правду, а ведь мог... поступить совсем иначе».
С первыми лучами солнца она достигла скромного лагеря племени Н’хакка, который уже пришёл в движение: немногочисленные лацерты собирали пожитки и прощались с пустыней.
– Я говорила с нашим покровителем! – собрав народ с помощью ритуального рожка, объявила Шири. Её глаза блестели, голос звучал внушительно и уверенно. – Он велел нам начать новую жизнь и предрёк, что потомки Н’хакка, обретя могущество, вернутся в пустыню!
По маленькой толпе прошёл благоговейный шёпот, лацерты радостно зашумели. Шири указала рукой на молодого вождя.
– Веди нас! Гроу благословляет тебя! – и мысленно добавила. – «Спасибо, хитрый костяной засранец».
Автор: Анастасия Марчук
Группа автора: Шрёдингер
Художник: Памятник себе любимому
Бероэс повернул кинжал кверху.
— Мери-Амон-Рамсес! — произнес он опять, — смотри все время на искру и не оглядывайся по сторонам… Вот знак, который я поднимаю в вашем присутствии… — прошептал он. — Я, вооруженный помощью божией, неустрашимый ясновидец, вызываю вас заклинаниями… Айе, Сарайе, Айе, Сарайе, Айе, Сарайе… именем всемогущего, вечного живого бога.
На лице фараона появилась спокойная улыбка.
— Мне кажется, — промолвил он, — что я вижу Египет… Весь Египет. Да, это Нил… пустыня… Вот тут Мемфис, там Фивы…
Он и в самом деле видел Египет, весь Египет, размерами, однако, не больше аллеи, пересекавшей сад его дворца. Удивительная картина обладала, впрочем, тем свойством, что, когда фараон устремлял на какую-нибудь точку более пристальный взгляд, точка эта разрасталась в местность почти естественных размеров. Солнце уже спускалось, заливая землю золотисто-пурпурным светом. Дневные птицы садились, чтобы заснуть, ночные просыпались в своих убежищах. В пустыне зевали гиены и шакалы, а дремлющий лев потягивался могучим телом, готовясь к погоне за добычей.
Нильский рыбак торопливо вытаскивал сети, большие торговые суда причаливали к берегам. Усталый земледелец снимал с журавля ведро, которым весь день черпал воду, другой медленно возвращался с плугом в свою землянку. В городах зажглись огни, в храмах жрецы собирались к вечернему богослужению. На дорогах оседала пыль, и смолкали скрипучие колеса телег. С вышек пилонов послышались заунывные звуки, призывавшие народ к молитве. Немного спустя фараон с изумлением увидел как бы стаю серебристых птиц, реявших над землей. Они вылетали из храмов, дворцов, улиц, мастерских, нильских судов, деревенских лачуг, даже из рудников. Сначала каждая из них взвивалась стрелой вверх, но, повстречавшись с другой серебристой птицей, которая пересекала ей дорогу, ударяла ее изо всех сил, и обе замертво падали на землю.
Это были противоречивые молитвы людей, мешавшие друг дружке вознестись к трону предвечного.
Фараон прислушался.
Вначале до него долетал лишь шелест крыльев, но вскоре он стал различать слова.
Он слышал больного, который молился о возвращении ему здоровья, и одновременно врача, который молил, чтобы его пациент болел как можно дольше; хозяин просил Амона охранять его амбар и хлеб, вор же простирал руки к небу, чтобы боги не препятствовали ему увести чужую корову и наполнить мешки чужим зерном.
Молитвы сталкивались друг с другом, как камни, выпущенные из пращи.
Путник в пустыне падал ниц на песок, моля о северном ветре, который принес бы ему каплю воды; мореплаватель бил челом о палубу, чтобы еще неделю ветры дули с востока. Земледелец просил, чтобы скорее высохли болота; нищий рыбак — чтобы болота никогда не высыхали.
Их молитвы тоже разбивались друг о дружку и не доходили до божественных ушей Амона.
Особенный шум царил над каменоломнями, где закованные в цепи каторжники с помощью клиньев, смачиваемых водой, раскалывали огромные скалы. Там партия дневных рабочих молила, чтобы спустилась ночь, и можно было лечь спать, а рабочие ночной смены, которых будили надсмотрщики, били себя в грудь, моля, чтоб солнце никогда не заходило. Торговцы, покупавшие обтесанные камни, молились, чтобы в каменоломных было как можно больше каторжников, тогда как поставщики продовольствия лежали на животе, призывая на каторжников мор, ибо это сулило кладовщикам большие выгоды.
Молитвы людей из рудников тоже не долетали до неба.
На западной границе фараон увидел две армии, готовящиеся к бою. Обе лежали в песках, взывая к Амону, чтобы он уничтожил неприятеля. Ливийцы желали позора и смерти египтянам, египтяне посылали проклятия ливийцам. Молитвы тех и других, как две стаи ястребов, столкнулись над землей и упали вниз в пустыню. Амон их даже не заметил. И куда ни обращал фараон утомленный свой взор, везде было одно и то же. Крестьяне молили об отдыхе и сокращении налогов, писцы же о том, чтобы росли налоги и никогда не кончалась работа.
— Мери-Амон-Рамсес! — произнес он опять, — смотри все время на искру и не оглядывайся по сторонам… Вот знак, который я поднимаю в вашем присутствии… — прошептал он. — Я, вооруженный помощью божией, неустрашимый ясновидец, вызываю вас заклинаниями… Айе, Сарайе, Айе, Сарайе, Айе, Сарайе… именем всемогущего, вечного живого бога.
На лице фараона появилась спокойная улыбка.
— Мне кажется, — промолвил он, — что я вижу Египет… Весь Египет. Да, это Нил… пустыня… Вот тут Мемфис, там Фивы…
Он и в самом деле видел Египет, весь Египет, размерами, однако, не больше аллеи, пересекавшей сад его дворца. Удивительная картина обладала, впрочем, тем свойством, что, когда фараон устремлял на какую-нибудь точку более пристальный взгляд, точка эта разрасталась в местность почти естественных размеров. Солнце уже спускалось, заливая землю золотисто-пурпурным светом. Дневные птицы садились, чтобы заснуть, ночные просыпались в своих убежищах. В пустыне зевали гиены и шакалы, а дремлющий лев потягивался могучим телом, готовясь к погоне за добычей.
Нильский рыбак торопливо вытаскивал сети, большие торговые суда причаливали к берегам. Усталый земледелец снимал с журавля ведро, которым весь день черпал воду, другой медленно возвращался с плугом в свою землянку. В городах зажглись огни, в храмах жрецы собирались к вечернему богослужению. На дорогах оседала пыль, и смолкали скрипучие колеса телег. С вышек пилонов послышались заунывные звуки, призывавшие народ к молитве. Немного спустя фараон с изумлением увидел как бы стаю серебристых птиц, реявших над землей. Они вылетали из храмов, дворцов, улиц, мастерских, нильских судов, деревенских лачуг, даже из рудников. Сначала каждая из них взвивалась стрелой вверх, но, повстречавшись с другой серебристой птицей, которая пересекала ей дорогу, ударяла ее изо всех сил, и обе замертво падали на землю.
Это были противоречивые молитвы людей, мешавшие друг дружке вознестись к трону предвечного.
Фараон прислушался.
Вначале до него долетал лишь шелест крыльев, но вскоре он стал различать слова.
Он слышал больного, который молился о возвращении ему здоровья, и одновременно врача, который молил, чтобы его пациент болел как можно дольше; хозяин просил Амона охранять его амбар и хлеб, вор же простирал руки к небу, чтобы боги не препятствовали ему увести чужую корову и наполнить мешки чужим зерном.
Молитвы сталкивались друг с другом, как камни, выпущенные из пращи.
Путник в пустыне падал ниц на песок, моля о северном ветре, который принес бы ему каплю воды; мореплаватель бил челом о палубу, чтобы еще неделю ветры дули с востока. Земледелец просил, чтобы скорее высохли болота; нищий рыбак — чтобы болота никогда не высыхали.
Их молитвы тоже разбивались друг о дружку и не доходили до божественных ушей Амона.
Особенный шум царил над каменоломнями, где закованные в цепи каторжники с помощью клиньев, смачиваемых водой, раскалывали огромные скалы. Там партия дневных рабочих молила, чтобы спустилась ночь, и можно было лечь спать, а рабочие ночной смены, которых будили надсмотрщики, били себя в грудь, моля, чтоб солнце никогда не заходило. Торговцы, покупавшие обтесанные камни, молились, чтобы в каменоломных было как можно больше каторжников, тогда как поставщики продовольствия лежали на животе, призывая на каторжников мор, ибо это сулило кладовщикам большие выгоды.
Молитвы людей из рудников тоже не долетали до неба.
На западной границе фараон увидел две армии, готовящиеся к бою. Обе лежали в песках, взывая к Амону, чтобы он уничтожил неприятеля. Ливийцы желали позора и смерти египтянам, египтяне посылали проклятия ливийцам. Молитвы тех и других, как две стаи ястребов, столкнулись над землей и упали вниз в пустыню. Амон их даже не заметил. И куда ни обращал фараон утомленный свой взор, везде было одно и то же. Крестьяне молили об отдыхе и сокращении налогов, писцы же о том, чтобы росли налоги и никогда не кончалась работа.
Жрецы молили Амона о продлении жизни Рамсеса XII и истреблении финикиян, мешавших им в денежных операциях; номархи призывали бога, чтобы он сохранил финикиян и благословил скорее на царство Рамсеса XIII, который умерит произвол жрецов. Голодные львы, шакалы и гиены жаждали свежей крови; олени, серны и зайцы со страхом покидали свои убежища, думая о том, как бы сохранить свою жалкую жизнь хотя бы еще на один день. Однако опыт говорил им, что и в эту ночь десяток-другой из их братии должен погибнуть, чтобы насытить хищников.
И так во всем мира царила вражда. Каждый желал того, что преисполняло страхом других. Каждый просил о благе для себя, не думая о том, что это может причинить вред ближнему.
Поэтому молитвы их, хотя и были как серебристые птицы, взвивавшиеся к небу, не достигали цели. И божественный Амон, до которого не долетала с земли ни одна молитва, опустив руки на колени, все больше углублялся в созерцание собственной божественности, а в мире продолжали царить слепой произвол и случай.
И вдруг фараон услышал женский голос:
— Ступай-ка, баловник, домой, пора на молитву.
— Сейчас! Сейчас! — ответил детский голосок.
Повелитель посмотрел туда, откуда доносились голоса, и увидел убогую мазанку писца на скотном дворе.
Хозяин ее при свете заходящего солнца кончал свою дневную запись, жена его дробила камнем пшеничные зерна, чтобы испечь лепешки, а перед домом, как молодой козленок, бегал и прыгал шестилетний мальчуган, смеясь неизвестно чему.
По-видимому, его опьянял полный ароматов вечерний воздух.
— Сынок, а сынок! Иди же скорей, помолимся, — повторяла женщина.
— Сейчас! Сейчас! — отвечал мальчуган, продолжая бегать и резвиться.
Наконец мать, видя, что солнце начинает уже погружаться в пески пустыни, отложила свой камень и, выйдя во двор, поймала шалуна, как жеребенка. Тот сопротивлялся, но в конце концов подчинился насилию. А мать втащила его в хижину и посадила на пол, придерживая его, чтобы он опять не убежал.
— Не вертись, — сказала она. — Подбери ноги и сиди смирно, а руки сложи и подними вверх. Ах ты, нехороший ребенок!
Мальчуган знал, что ему не отвертеться от молитвы, и, чтобы поскорее вырваться опять во двор, поднял благоговейно глаза руки к небу и тоненьким, пискливым голоском затараторил прерывающейся скороговоркой:
— Благодарю тебя, добрый бог Амон, за то, что ты сохранил отца от бед, а маме дал пшеницы на лепешки… А еще за что? За то, что создал небо и землю и ниспослал ей Нил, который приносит нам хлеб. Еще за что? Ах да, знаю! И еще благодарю тебя за то, что так хорошо на дворе, что растут цветы, что поют птички и что пальма приносит сладкие финики… И за то хорошее, что ты нам подарил, пусть все тебя любят, как я, и восхваляют лучше, чем я, потому что я еще мал и меня не учили мудрости. Ну, вот и все…
— Скверный ребенок! — проворчал писец, склонившись над своей дневной записью. — Скверный ребенок! Так небрежно славишь ты бога Амона!
Но фараон в волшебном шаре увидел нечто совсем другое. Молитва расшалившегося мальчугана жаворонком взвилась к небу и, трепеща крылышками, поднималась все выше и выше, до самого престола, где предвечный Амон, сложив на коленях руки, углубился в созерцание своего могущества.
Молитва вознеслась еще выше, до самых ушей бога, и продолжала петь ему тоненьким детским голоском: «И за то хорошее, что ты нам подарил, пусть все тебя любят, как я…»
При этих словах, углубившийся в самосозерцание бог, открыл глаза, и из них пал на мир луч счастья. От неба до земли воцарилась беспредельная тишина. Прекратились всякие страдания, всякий страх, всякие обиды. Свистящая стрела повисла в воздухе, лев застыл в прыжке за ланью, занесенная дубинка не опустилась на спину раба.
Больной забыл о страданиях, заблудившийся в пустыне — о голоде, узник — о цепях. Затихла буря и остановилась волна морская, готовящаяся поглотить корабль. И на всей земле воцарился такой мир, что солнце, уже скрывшееся за горизонтом, снова подняло свой лучезарный лик.
Болеслав Прус "Фараон"
И так во всем мира царила вражда. Каждый желал того, что преисполняло страхом других. Каждый просил о благе для себя, не думая о том, что это может причинить вред ближнему.
Поэтому молитвы их, хотя и были как серебристые птицы, взвивавшиеся к небу, не достигали цели. И божественный Амон, до которого не долетала с земли ни одна молитва, опустив руки на колени, все больше углублялся в созерцание собственной божественности, а в мире продолжали царить слепой произвол и случай.
И вдруг фараон услышал женский голос:
— Ступай-ка, баловник, домой, пора на молитву.
— Сейчас! Сейчас! — ответил детский голосок.
Повелитель посмотрел туда, откуда доносились голоса, и увидел убогую мазанку писца на скотном дворе.
Хозяин ее при свете заходящего солнца кончал свою дневную запись, жена его дробила камнем пшеничные зерна, чтобы испечь лепешки, а перед домом, как молодой козленок, бегал и прыгал шестилетний мальчуган, смеясь неизвестно чему.
По-видимому, его опьянял полный ароматов вечерний воздух.
— Сынок, а сынок! Иди же скорей, помолимся, — повторяла женщина.
— Сейчас! Сейчас! — отвечал мальчуган, продолжая бегать и резвиться.
Наконец мать, видя, что солнце начинает уже погружаться в пески пустыни, отложила свой камень и, выйдя во двор, поймала шалуна, как жеребенка. Тот сопротивлялся, но в конце концов подчинился насилию. А мать втащила его в хижину и посадила на пол, придерживая его, чтобы он опять не убежал.
— Не вертись, — сказала она. — Подбери ноги и сиди смирно, а руки сложи и подними вверх. Ах ты, нехороший ребенок!
Мальчуган знал, что ему не отвертеться от молитвы, и, чтобы поскорее вырваться опять во двор, поднял благоговейно глаза руки к небу и тоненьким, пискливым голоском затараторил прерывающейся скороговоркой:
— Благодарю тебя, добрый бог Амон, за то, что ты сохранил отца от бед, а маме дал пшеницы на лепешки… А еще за что? За то, что создал небо и землю и ниспослал ей Нил, который приносит нам хлеб. Еще за что? Ах да, знаю! И еще благодарю тебя за то, что так хорошо на дворе, что растут цветы, что поют птички и что пальма приносит сладкие финики… И за то хорошее, что ты нам подарил, пусть все тебя любят, как я, и восхваляют лучше, чем я, потому что я еще мал и меня не учили мудрости. Ну, вот и все…
— Скверный ребенок! — проворчал писец, склонившись над своей дневной записью. — Скверный ребенок! Так небрежно славишь ты бога Амона!
Но фараон в волшебном шаре увидел нечто совсем другое. Молитва расшалившегося мальчугана жаворонком взвилась к небу и, трепеща крылышками, поднималась все выше и выше, до самого престола, где предвечный Амон, сложив на коленях руки, углубился в созерцание своего могущества.
Молитва вознеслась еще выше, до самых ушей бога, и продолжала петь ему тоненьким детским голоском: «И за то хорошее, что ты нам подарил, пусть все тебя любят, как я…»
При этих словах, углубившийся в самосозерцание бог, открыл глаза, и из них пал на мир луч счастья. От неба до земли воцарилась беспредельная тишина. Прекратились всякие страдания, всякий страх, всякие обиды. Свистящая стрела повисла в воздухе, лев застыл в прыжке за ланью, занесенная дубинка не опустилась на спину раба.
Больной забыл о страданиях, заблудившийся в пустыне — о голоде, узник — о цепях. Затихла буря и остановилась волна морская, готовящаяся поглотить корабль. И на всей земле воцарился такой мир, что солнце, уже скрывшееся за горизонтом, снова подняло свой лучезарный лик.
Болеслав Прус "Фараон"
- В каком возрасте вы сознательно начали заниматься магией?
- Очень поздно, в четырнадцать. Ещё немного и система сожрала бы моё магическое восприятие.
Х. А. Куралесов
- Очень поздно, в четырнадцать. Ещё немного и система сожрала бы моё магическое восприятие.
Х. А. Куралесов
- Сынок, что с вами всеми случилось? Не курите, не пьёте, девок не портите, всё чего-то делаете, работаете, учитесь, развиваетесь, всё как не у людей!
- Пап, это просто сейчас мода такая.
- Пап, это просто сейчас мода такая.
😁1