— Доктор, скажите, почему вы такими глазами тяжёлыми смотрите на мои анализы?
— Пациент, вам осталось от силы пара месяцев.
— Доктор, благодарю вас, но мне хотелось бы сказать вам что-то очень важное.
— Да, конечно.
— Доктор, вы знаете, что каждый человек, когда выражает что-то тяжёлое для себя, на самом деле говорит о себе?
— Пациент, вам осталось от силы пара месяцев.
— Доктор, благодарю вас, но мне хотелось бы сказать вам что-то очень важное.
— Да, конечно.
— Доктор, вы знаете, что каждый человек, когда выражает что-то тяжёлое для себя, на самом деле говорит о себе?
Десять тысяч дверей #городская_сказка
Птица целует — точно клюёт — в макушку и грациозно, будто не птица, а кошка, вспрыгивает на подоконник.
— Не скучай, я скоро, — шепчет-щебечет она — и вот уже нет на подоконнике Птицы, только алый росчерк плаща за окном уносит попутный ветер. Непопутных ветров не бывает: Птица всегда знает, когда выйти, чтобы попасть именно туда, куда нужно.
— Я знал одну женщину... — мурлыкает Волк себе под нос и отпивает утренний кофе.
Утро за окном серо и прокурено убегающими на работу автобусами, и брошенные кем-то фантики кружатся в потоках пыльного воздуха. Утро в квартире тоже серо и прокурено вишнёвым табаком: Птица всегда выкуривает трубку, прежде чем лететь на работу, — но здесь, в отличие от улицы, ничего не кружится, всё тише воды, ниже травы.
Волк зажмуривается, вдыхая еле уловимый вишнёвый запах, и, допив кофе, снимает рубашку.
***
На серых стенах нарисованы двери — совсем небольшие, размером едва ли с ладонь; всего штук пятьдесят, чуть больше, чуть меньше — Волк давно их не пересчитывал.
Всего пятьдесят — а нужно десять тысяч. Десять тысяч цветных дверей всех форм, лишь бы на каждой была ручка. И тогда...
Волк сам не знает, что будет тогда. Птица тоже не знает, но идея ей нравится, настолько нравится, что она каждый вечер сидит на подоконнике, или ходит по столу, читая вслух какую-нибудь книгу, или негромко подпевает звучащей из колонок музыке...
Каждый вечер Птица ждёт, пока Волк не отложит кисточку, не вымоет руки, не скажет: «На сегодня — всё». И тогда они закрывают вечно распахнутую створку окна, чтобы двери не вздумали спрыгнуть со стен и убежать, и уходят в спальню.
Они ложатся вместе, прижимаются друг к другу под двумя одеялами, чтобы согреться: отопление, как это бывает летом, отключили, нисколько не волнуясь, какая погода стоит на улице и как она отзеркалится в квартире. «Зачем тебе такие большие руки?» — шепчет Птица, медленно заправляя за уши пряди волос. «Чтобы крепче обнять тебя», — жарко дышит Волк, прижимая к себе Птицу.
Он точно знает, что его дыхания хватит как минимум на двоих, даже если на их дом обрушится весь мировой океан.
Иногда случаются вечера, когда Волку невмоготу просто стоять и рисовать. Тогда он берёт в зубы кисть — как цветок — и осторожно, почти воздушно сжимает запястья Птицы. Они тоньше книжных страниц, и Волк всегда опасается сдавить чуть сильнее, чем нужно. До встречи с Птицей он не знал, что умеет быть мягким и нежным; и теперь до дрожи боится понять, что всё-таки не умеет.
Во время танца — не танго, не вальс, что-то среднее, сплошь импровизация под синюю музыку — Птица шепчет, что она крепче, чем кажется, что сломать ей запястье будет не так-то просто: в юности столько раз падала на ладони и ничего, только кожу сдирала. Но Волк только делает хватку ещё невесомее и касается губами острого носа Птицы: тише, не спорь, ты не знаешь моей силы, я же всё-таки зверь, а не какой-нибудь асфальт.
Танец всегда обрывается на полузвуке, полудвижении — когда Волк неожиданно понимает, какую дверь надо изобразить следующей. И Птица опять забирается на стол и читает вслух какую-нибудь сказку — а подо что ещё можно рисовать десять тысяч дверей?
***
Волк бросает рубашку на спинку стула, набирает в банку воды и, обмакнув кисточку в краску, рисует красную маковую дверь, зная, что за этой дверью живёт Птица — конечно, не по-настоящему, а как будто; главное вовремя это прошептать, чтобы реальность ни в коем случае не решила попутным ветром унести Птицу туда, в мир за красной маковой дверью. И тогда придётся не спать и не есть, без продыху рисовать оставшиеся девять тысяч девятьсот пятьдесят дверей — и верить, что после финального штриха все двери станут настоящими дверьми и он сможет войти в одну из них и вернуть Птицу в этот мир.
Птица целует — точно клюёт — в макушку и грациозно, будто не птица, а кошка, вспрыгивает на подоконник.
— Не скучай, я скоро, — шепчет-щебечет она — и вот уже нет на подоконнике Птицы, только алый росчерк плаща за окном уносит попутный ветер. Непопутных ветров не бывает: Птица всегда знает, когда выйти, чтобы попасть именно туда, куда нужно.
— Я знал одну женщину... — мурлыкает Волк себе под нос и отпивает утренний кофе.
Утро за окном серо и прокурено убегающими на работу автобусами, и брошенные кем-то фантики кружатся в потоках пыльного воздуха. Утро в квартире тоже серо и прокурено вишнёвым табаком: Птица всегда выкуривает трубку, прежде чем лететь на работу, — но здесь, в отличие от улицы, ничего не кружится, всё тише воды, ниже травы.
Волк зажмуривается, вдыхая еле уловимый вишнёвый запах, и, допив кофе, снимает рубашку.
***
На серых стенах нарисованы двери — совсем небольшие, размером едва ли с ладонь; всего штук пятьдесят, чуть больше, чуть меньше — Волк давно их не пересчитывал.
Всего пятьдесят — а нужно десять тысяч. Десять тысяч цветных дверей всех форм, лишь бы на каждой была ручка. И тогда...
Волк сам не знает, что будет тогда. Птица тоже не знает, но идея ей нравится, настолько нравится, что она каждый вечер сидит на подоконнике, или ходит по столу, читая вслух какую-нибудь книгу, или негромко подпевает звучащей из колонок музыке...
Каждый вечер Птица ждёт, пока Волк не отложит кисточку, не вымоет руки, не скажет: «На сегодня — всё». И тогда они закрывают вечно распахнутую створку окна, чтобы двери не вздумали спрыгнуть со стен и убежать, и уходят в спальню.
Они ложатся вместе, прижимаются друг к другу под двумя одеялами, чтобы согреться: отопление, как это бывает летом, отключили, нисколько не волнуясь, какая погода стоит на улице и как она отзеркалится в квартире. «Зачем тебе такие большие руки?» — шепчет Птица, медленно заправляя за уши пряди волос. «Чтобы крепче обнять тебя», — жарко дышит Волк, прижимая к себе Птицу.
Он точно знает, что его дыхания хватит как минимум на двоих, даже если на их дом обрушится весь мировой океан.
Иногда случаются вечера, когда Волку невмоготу просто стоять и рисовать. Тогда он берёт в зубы кисть — как цветок — и осторожно, почти воздушно сжимает запястья Птицы. Они тоньше книжных страниц, и Волк всегда опасается сдавить чуть сильнее, чем нужно. До встречи с Птицей он не знал, что умеет быть мягким и нежным; и теперь до дрожи боится понять, что всё-таки не умеет.
Во время танца — не танго, не вальс, что-то среднее, сплошь импровизация под синюю музыку — Птица шепчет, что она крепче, чем кажется, что сломать ей запястье будет не так-то просто: в юности столько раз падала на ладони и ничего, только кожу сдирала. Но Волк только делает хватку ещё невесомее и касается губами острого носа Птицы: тише, не спорь, ты не знаешь моей силы, я же всё-таки зверь, а не какой-нибудь асфальт.
Танец всегда обрывается на полузвуке, полудвижении — когда Волк неожиданно понимает, какую дверь надо изобразить следующей. И Птица опять забирается на стол и читает вслух какую-нибудь сказку — а подо что ещё можно рисовать десять тысяч дверей?
***
Волк бросает рубашку на спинку стула, набирает в банку воды и, обмакнув кисточку в краску, рисует красную маковую дверь, зная, что за этой дверью живёт Птица — конечно, не по-настоящему, а как будто; главное вовремя это прошептать, чтобы реальность ни в коем случае не решила попутным ветром унести Птицу туда, в мир за красной маковой дверью. И тогда придётся не спать и не есть, без продыху рисовать оставшиеся девять тысяч девятьсот пятьдесят дверей — и верить, что после финального штриха все двери станут настоящими дверьми и он сможет войти в одну из них и вернуть Птицу в этот мир.
Но кто знает, что успеет случиться с Птицей, пока он будет рисовать эти девять с лишним тысяч дверей? Вдруг она его позабудет, вдруг не узнает или прогонит с порога? И ведь если он будет один, без Птицы, никто не поможет закончить скорее.
На самом деле Птица и сейчас не помогает — по крайней мере она не сделала ни единого красочного штриха на стене. Поначалу порывалась, брала кисть — но Волк знал, чувствовал, что эти двери должен нарисовать только он. «Двенадцать рубашек из крапивы, — шептал он Птице, мягко отталкивая от стены. — Это мои двенадцать рубашек. Мои десять тысяч дверей».
У Волка нет десяти тысяч сестёр, обращённых в лебедей или потерявшихся в десяти тысячах мирах. Но на стенах должны быть нарисованы десять тысяч дверей — и они будут.
— Сквозь эту дверь к нам придёт весна, — почти не задумываясь, бормочет Волк. — А следующая — для того, чьи глаза — точно зимние звёзды. И надо ещё нарисовать дверь для снов...
Вечером Птица вернётся — алый плащ мелькнёт за окном и окажется на подоконнике, — заварит чай с бергамотом, раскурит трубку, чтобы по всей квартире поплыл запах вишнёвого табака; будет смеяться, читать выбранную наугад книгу, подпевать чему-нибудь спокойному и синему...
А пока Волк рисует пятьдесят пятую дверь, стараясь не думать о заразе, что растёт в лёгких с каждым днём, заставляя сгибаться от кашля.
Он успеет закончить десятитысячную дверь, прежде чем зараза окончательно повалит в кровать.
Он просто не может не успеть.
Автор: Ирина Иванова (http://vk.com/id36737361)
Сборник: Городские сказки (http://vk.com/club74962618)
На самом деле Птица и сейчас не помогает — по крайней мере она не сделала ни единого красочного штриха на стене. Поначалу порывалась, брала кисть — но Волк знал, чувствовал, что эти двери должен нарисовать только он. «Двенадцать рубашек из крапивы, — шептал он Птице, мягко отталкивая от стены. — Это мои двенадцать рубашек. Мои десять тысяч дверей».
У Волка нет десяти тысяч сестёр, обращённых в лебедей или потерявшихся в десяти тысячах мирах. Но на стенах должны быть нарисованы десять тысяч дверей — и они будут.
— Сквозь эту дверь к нам придёт весна, — почти не задумываясь, бормочет Волк. — А следующая — для того, чьи глаза — точно зимние звёзды. И надо ещё нарисовать дверь для снов...
Вечером Птица вернётся — алый плащ мелькнёт за окном и окажется на подоконнике, — заварит чай с бергамотом, раскурит трубку, чтобы по всей квартире поплыл запах вишнёвого табака; будет смеяться, читать выбранную наугад книгу, подпевать чему-нибудь спокойному и синему...
А пока Волк рисует пятьдесят пятую дверь, стараясь не думать о заразе, что растёт в лёгких с каждым днём, заставляя сгибаться от кашля.
Он успеет закончить десятитысячную дверь, прежде чем зараза окончательно повалит в кровать.
Он просто не может не успеть.
Автор: Ирина Иванова (http://vk.com/id36737361)
Сборник: Городские сказки (http://vk.com/club74962618)
— Скажите, Учитель, а после обучения я смогу понять себя?
— Да, ты наконец поймёшь , что тебе это совершенно не сдалось.
— Да, ты наконец поймёшь , что тебе это совершенно не сдалось.
Нарушая все законы пищевой цепочки, он загадывал загадки сфинксам, а потом, причмокивая, их съедал. Так сфинксы и вымерли.
@santor (http://vk.com/id698341)
@santor (http://vk.com/id698341)
Как-то раз, уже довольно давно, я спросил старого, когда он понял, что стал старым. Старый долго думал, даже курил. Будто это могло помочь. А потом рассказал.
Когда я был маленьким, сказал старый, то, если оказывался в другом городе или в другом доме, мне всегда казалось, что каждое незнакомое мне место имеет свою душу. Что оно неповторимо, непохоже на остальные. У каждого места были свои ощущения. Но в один день все города и дома стали на одно лицо, стали похожи и неотличимы. И было уже все равно, где быть, потому что везде было одинаково.
Тогда старый стал старым.
© Веркин Эдуард Николаевич - "Кошки ходят поперек"
Когда я был маленьким, сказал старый, то, если оказывался в другом городе или в другом доме, мне всегда казалось, что каждое незнакомое мне место имеет свою душу. Что оно неповторимо, непохоже на остальные. У каждого места были свои ощущения. Но в один день все города и дома стали на одно лицо, стали похожи и неотличимы. И было уже все равно, где быть, потому что везде было одинаково.
Тогда старый стал старым.
© Веркин Эдуард Николаевич - "Кошки ходят поперек"
— В наше время порой больше удивляешься, смотря на человека во плоти, чем на демона.
#классика_МШ
- Направо пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Налево пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Прямо пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Назад пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Долго стоять тут будешь, опыт прямо тут приобретёшь.
Карма
- Направо пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Налево пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Прямо пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Назад пойдёшь, ценный жизненный опыт приобретёшь.
- Долго стоять тут будешь, опыт прямо тут приобретёшь.
Карма
Если слишком долго шагать в ногу со временем, кто-нибудь да устанет. Либо нога, либо время.
#диалоги_вселенной Ос (http://vk.com/club110152125)
— Учитель, мы тут уже семь ночей копаемся. И я понял в чем суть этого урока. Даже когда ты окружен тьмой, не знаешь, что ищешь, не сдавайся и ты найдешь все ответы.
— Я триста лет назад где-то здесь клад зарыл. Копай быстрее, скоро рассвет философ...
— Учитель, мы тут уже семь ночей копаемся. И я понял в чем суть этого урока. Даже когда ты окружен тьмой, не знаешь, что ищешь, не сдавайся и ты найдешь все ответы.
— Я триста лет назад где-то здесь клад зарыл. Копай быстрее, скоро рассвет философ...
История одного сопротивления
- Психика, мы продолжаем прорабатывать убеждения, слышь? Цели не ждут! Итак...
- О, правда, что ли? Как интересно! А давай тебе напишет мама и прервет тебя. Ты можешь послать и проигнорить кого угодно, но не маму же.
- Слушай, призывать на помощь родственников при проработке родового убеждения - это настолько банально, что можно считать воодушевляющим признаком успеха. Ну поговорила я с мамой. И все равно упражнение закончила. Завтра еще тоже много работы ждет. Буду писать по упражнению дальше.
- Хм... А давай ты с утра пропорешь руку стеклом и не сможешь писать?
- Печатать буду!
- И печатать будет больно.
- О, ты глянь! Я тут нашла новую технику, в ней писать ничего не надо. Так, сейчас главное - удержать сосредоточенность...
- Сосредоточенность, говоришь? Время тяжелой артиллерии! Тебя отвлечет муж, и вы поссоритесь! А потом ты будешь не в настроении что-либо делать
- С мужем помирилась, упражнение продолжаю. Ха!
- У тебя болит голова.
- Банальщина.
- Сильнее.
- Пфф. Прогоню-ка технику еще по кругу.
- Ты не можешь сосредоточиться. Еще немного - и захочешь кричать от боли.
- Да чтоб тебя! Пол-седьмого утра уже. Я как засыпать-то с такой головой должна? Ладно, сейчас я пойду спать, но завтра-то продолжу.
- Ну вот завтра и посмотрим...
Конец раунда.
Послесловие для тех, кто не в теме.
Вообще, быть психологом с приличным таким бэкграундом - это прикольно. Ты уже знаешь излюбленные ходы сопротивления - и твоего собственного, и любого человека вообще (на самом деле, они не слишком-то различаются). Ты видишь скрытые выгоды и берешь на себя за них ответственность там, где другие видят лишь совокупность "случайностей", абсолютно "случайно" мешающих им идти к цели. Ну и у тебя появляется интересный собеседник - Сопротивление. Иногда достаточно сказать ему "Я вижу тебя. Я слышу тебя" - и оно успокаивается. Иногда нужно больше. Главное - любить его, относиться к нему с теплотой и быть благодарным. А лично я не чураюсь порой и дружеских "потасовок". Без этого жизнь была бы чуть-чуть скучнее)))
- Психика, мы продолжаем прорабатывать убеждения, слышь? Цели не ждут! Итак...
- О, правда, что ли? Как интересно! А давай тебе напишет мама и прервет тебя. Ты можешь послать и проигнорить кого угодно, но не маму же.
- Слушай, призывать на помощь родственников при проработке родового убеждения - это настолько банально, что можно считать воодушевляющим признаком успеха. Ну поговорила я с мамой. И все равно упражнение закончила. Завтра еще тоже много работы ждет. Буду писать по упражнению дальше.
- Хм... А давай ты с утра пропорешь руку стеклом и не сможешь писать?
- Печатать буду!
- И печатать будет больно.
- О, ты глянь! Я тут нашла новую технику, в ней писать ничего не надо. Так, сейчас главное - удержать сосредоточенность...
- Сосредоточенность, говоришь? Время тяжелой артиллерии! Тебя отвлечет муж, и вы поссоритесь! А потом ты будешь не в настроении что-либо делать
- С мужем помирилась, упражнение продолжаю. Ха!
- У тебя болит голова.
- Банальщина.
- Сильнее.
- Пфф. Прогоню-ка технику еще по кругу.
- Ты не можешь сосредоточиться. Еще немного - и захочешь кричать от боли.
- Да чтоб тебя! Пол-седьмого утра уже. Я как засыпать-то с такой головой должна? Ладно, сейчас я пойду спать, но завтра-то продолжу.
- Ну вот завтра и посмотрим...
Конец раунда.
Послесловие для тех, кто не в теме.
Вообще, быть психологом с приличным таким бэкграундом - это прикольно. Ты уже знаешь излюбленные ходы сопротивления - и твоего собственного, и любого человека вообще (на самом деле, они не слишком-то различаются). Ты видишь скрытые выгоды и берешь на себя за них ответственность там, где другие видят лишь совокупность "случайностей", абсолютно "случайно" мешающих им идти к цели. Ну и у тебя появляется интересный собеседник - Сопротивление. Иногда достаточно сказать ему "Я вижу тебя. Я слышу тебя" - и оно успокаивается. Иногда нужно больше. Главное - любить его, относиться к нему с теплотой и быть благодарным. А лично я не чураюсь порой и дружеских "потасовок". Без этого жизнь была бы чуть-чуть скучнее)))
#классика_МШ
Как определить, жив или нет человек на фото?
Смотрите на фотографию.
Внимательно смотрите.
Если подмигивает, как дедушка Ленин в мавзолее, значит мёртв.
Как определить, жив или нет человек на фото?
Смотрите на фотографию.
Внимательно смотрите.
Если подмигивает, как дедушка Ленин в мавзолее, значит мёртв.
— Слушай, я не пойму. Ходил я к твоему Учителю, которого ты советовал.
— И что?
— Он мне про меня объяснял. Про мою жизнь. Про мой жизненный Путь. Вроде всё верно, ни одного слова мимо. Только...
— Что только?
— Только фигня какая-то получилась, а не Путь, вот.
— Боюсь тебя разочаровать, но ...
— И что?
— Он мне про меня объяснял. Про мою жизнь. Про мой жизненный Путь. Вроде всё верно, ни одного слова мимо. Только...
— Что только?
— Только фигня какая-то получилась, а не Путь, вот.
— Боюсь тебя разочаровать, но ...