​​В этот момент открылась дверь, и в камеру ввели двадцать третьего. Это был — Богаевский, с которым я познакомился еще в ДПЗ, бывший поручик царской армии, очень культурный и приятный человек.

С Богаевским никто не поздоровался. Он устало опустился на пол, и я подсел к нему.

— Откуда вы? Из ДПЗ?

— Нет. Я снизу.

«Снизу» — означало из камеры смертников. Весь нижний этаж первого отделения был забит сверху досками. 28 «смертных» камер были в 1938 году так же переполнены, как и остальные. Богаевский рассказал, что люди, приговоренные к расстрелу, сидят там по шесть-семь месяцев. За последние две недели было восемнадцать случаев самоубийств. Из 28 камер — 4 женские.

— Сергей Александрович, — спросил я между прочим, — вы не знаете случайно, нет ли среди смертников студентов?

— Студентов не слыхал, а вот студентка была в соседней камере — Лебедева из Медицинского института.

Таня Лебедева! Когда-то я учился с ней вместе в школе, и история её ареста была мне хорошо известна. Это был единственный случай, где было, хотя и ничтожное основание для ареста. Лебедева принесла однажды в институт на занятия по физкультуре спортивные туфли, завернутые в портрет Кагановича. Это было все. Ее исключили из института, выслали из Ленинграда в Воронеж и где-то на железной дороге за Москвой — арестовали.

От Богаевского я узнал подробности. Вместе с Таней в поезде ехал агент НКВД, познакомившийся с ней и пожелавший обладать ею. Он завел ее в свое купе и, узнав ее историю, обещал помочь и добиться для нее возвращения в Ленинград и восстановления в правах студентки. Ценой этого должна была быть ее любовь. Таня не согласилась, а когда агент перешел границы приличия, ударила его по щеке. В Козлове ее арестовали и возвратили в Ленинград. Военный трибунал судил ее за «пропаганду» террора против руководителей Партии и Правительства среди пассажиров поезда № 25 Москва — Воронеж». Свидетелем был агент НКВД, «слышавший все своими ушами». Приговор — расстрел. В смертной камере Таня два раза вскрывала себе вены, но ее спасали от смерти тюремные врачи, чтобы жидовская пуля «законным» порядком впилась в это молодое тело.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

Важным является вопрос о степени влияния нацистской идеологии на редакционную политику журнала. На этот счет существует несколько прямо противоположных точек зрения.

Для начала обратимся к материалам советских допросов известного псковского миссионера из Латвии протоиерея Николая Трубецкого, напрямую связанного с изданием журнала. На допросе, последовавшем 30 октября 1944 г., он поведал представителям сталинской карательной машины следующее: «Редактором антисоветского журнала «Православный Христианин» я был не более полугода. За этот период времени я выпустил несколько номеров (три), которые по своему контрреволюционному содержанию не отличались от предыдущих и последующих. Правда, форма агитации их немного изменилась. Я сделал упор на выход в свет статей с более теоретическим религиозным направлением. Я уже тогда считал, что изобилие агитационных статей понижает роль журнала и поэтому у меня с профессором Гриммом и немцами представителями агитационного отдела произошел конфликт. Будучи редактором я сам лично ни одной статьи не написал для журнала. Редактировать безусловно приходилось в смысле сокращения отдельных статей. Я так же корректировал и подготовлял его к набору. Печатался журнал в городской типографии. А еще «верховное» руководство над издательством журнала осуществлял отдел пропаганды в лице его представителей… непосредственное руководство осуществлял Гримм. Гримм просматривал все материалы и сам лично отбирал материал для печатания в журнале.».

Причиной своего назначения отец Николай называл свою молодость (он родился в 1907 г.) и энергичность (его предшественник на посту редактора известный латвийский протоиерей Николай Перехвальский был 1873 г.р.). Трубецкой проработал на посту редактора журнала с ноября 1942 г. по март 1943 г., после чего был командирован для служения в Ригу.

Идея создания журнала принадлежала создателю Псковской Духовной Миссии — экзарху Прибалтики Сергию (Воскресенскому). Он же был и своеобразным арбитром, согласно показаниям протоиерея Николая Трубецкого, при возникновении конфликтов между лицами, участвовавшими в издании журнала Трубецкой, в частности, примел недопонимание, возникшее между ним и И. Д. Гриммом по поводу количества агитационного материала на страницах «Православного христианина». Трубецкой считал, что митрополит Литовский и Виленский поддержал его, гораздо более «мягкий» подход в вопросе пропаганды: «Из своей поездки в «миссию» я вынес также впечатление, что в журнале важно и необходимо печатать для верующих духовную пищу, а не только один сухой пропагандистский, профашистский материал, который и так в большем количестве распространялся немцами в издаваемых ими журналах, газетах и листовках.».

Немцам, согласно показаниям Трубецкого, не нравилось, что пропагандистский материал в журнале «Православный христианин» не печатался, в связи с чем нарастала напряженность между главным редактором и оккупантами. Точкой кипения стал выход журнала (конкретный номер в допросе не указан), в котором была исключительно религиозная тематика и не было и намека на пропаганду оккупационного режима. После этого протоиерей Трубецкой был снят с поста главного редактора.

Историк Борис Ковалев считает, что журнал был под неустанным контролем со стороны немецких оккупантов: «Все номера этого журнала предварительно проходили цензуру со стороны немецких пропагандистских служб. И если в них было «слишком много православия и слишком мало антибольшевистских материалов», их выпуск не разрешался.».

На поверку, в журнале было существенное количество чисто религиозного материала и совсем не много «пронацистского».

Безусловно, причиной появления подобного печатного органа в условиях оккупации была борьба с наследием большевистской атеистической пропаганды: «Церковное слово, умолкшее под штыками чекистов, в концлагерях и в застенках НКВД, уже в течение года звучит свободно из уст пастырских с церковных амвонов. С настоящего момента оно еще с большей силой разнесется по нашей земле, оно придет в наши дома, в наши избы — печатным словом.».

​​Важный посыл потенциальному читателю был заключен и в обложке журнала — посередине стоящий древний храм, расположенное за ним солнце с надписью «Придите ко Мне — все труждающиеся и обреченные — и Я успокою вас». По одну сторону от храма были изображены сгоревшие дома и церкви. В данном случае имелись ввиду территории, находившиеся под советским контролем. На другой стороне красовались работающие фабрики, ровная дорога и отремонтированный православный храм (аллегория земли, находящейся под оккупацией). Верующие же стекались к храму с обеих сторон, в результате чего стиралась линия фронта.

Рубрики журнала были самыми разнообразными. Одной из самых примечательных являлась рубрика под заглавием «Великие люди и вера в Бога», в которой приводились цитаты известных большинству советских граждан писателей, общественных и политических деятелей, научных светил (ведь противоречие науки и религии было главным заклинанием коммунистов в их борьбе с православием, особенно часто упоминался физиолог Иван Павлов). Среди опубликованных суждений можно встретить цитаты из германского канцлера Отто фон Бисмарка, знаменитого швейцарского педагога Иоганна Генриха Песталоцци, физиолога и патологоанатома Рудольфа Вихрова, классика немецкой литературы Иоганна Вольфганга Гете, философа Жан-Жака Руссо, Чарльза Дарвина и многих других.

Петров И. В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Москва…
Москва жила. Ясный, приятный голос толково рассказывал о музыканте Григе, о значении его произведений, о силе его таланта, об обаянии его музыки, о том, что нет концерта, где не исполняли бы романсов Грига… Как бы вскользь, но значительно, спикер отметил «демократичность» Грига. Композитор, дескать, восставал против процесса Бейлиса, и отказался написать кантату для коронации…
«Ложь», – думал Акантов. Какое могло быть дело Григу до Бейлиса, и кто и какую коронационную кантату мог ему поручить?.. Все – ложь… Это были большевики…
Женский голос, под аккомпанемент фортепиано, пел песню Сольвейг. Оркестр сыграл отрывки из «Пера Гюнта». Танец Анитры и «Смерть Азы». Это была Москва.
В ней уживались как-то большевистская ложь с русской правдой.
Там расстреливали, убивали и пытали людей, и там же смеялись, танцевали, слушали доклады о музыке, и наслаждались произведениями великих композиторов.
Акантов досиживал до того времени, когда звонили в радио Кремлевские колокола, и неясно и глухо бурчал мрачный «Интернационал».
Тогда он ложился спать, усталый от далекой прогулки, от впечатлений услышанного по радио, от волнений, мыслей, и засыпал.
И снова: «Сссс!», и тихий, настойчивый голос: «Мак-бенах!»…
В раскаленном мозгу повторялись слова масонской клятвы:
«Клянусь, во имя Верховного Строителя всех миров, никогда и никому не открывать без приказания от ордена тайны знаков, прикосновений, слов, доктрины и обычаев франкмасонства и хранить о них вечное молчание. Обещаю и клянусь ни в чем не изменять ему ни пером, ни знаком, ни словом, ни телодвижением, а также никому не передавать о нем ни для рассказа, ни для письма, ни для печати, или всякого другого изображения, и никогда не разглашать того, что мне теперь уже известно и что может быть вверено впоследствии. Если я не сдержу этой клятвы, то обязываюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата, как предмет проклятия и ужаса, до сожгут его потом и развеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти об изменнике»…
Думал Акантов:
«Мы присягали Государю… Где наша присяга?.. Государь о нас всех сказал в страшные февральские дни 1917-го года: “Везде измена, подлость и предательство”… Господь справедлив, и все то, что испытывает там русский народ, и что тут испытываем мы, в томлении нашего изгнания – все это кара за нашу измену, за нашу подлость и предательство…! И сколько лет еще мы должны нести эту Божью кару?.. Нет, надо смело уйти из ложи… Пусть казнят; это – лучше мучений совести…».

Петр Николаевич Краснов «Ложь».

​​Уважаемые читатели и гости нашего сообщества!

Сегодня день рождения самого знаменитого фельдмаршала и президента Финляндии - Карла Густава Эмиль Маннергейма.

Монархист. С 1912 г. в свите Его Величества Императора Николая II. Участник Русско-японской, Гражданской, Советско-финской "Зимней", Первой и Второй мировых войн. С 4 августа 1944 г. президент Финляндии. Автор мемуаров.

Хотите знать больше и не пропускать подобные даты - оформите предзаказ на нашу новинку "АНТИКОММУНИЗМ: люди, события, даты. Том II, часть 1: Северная и Западная Европа.

Цена по предзаказу 2000 руб.

​​По всем вопросам обращаться сюда:
https://t.me/Ljotic

​​Город, в котором мы выросли, очарованию которого нельзя противостоять, открылся перед нами во всем своем торжественном великолепии — в узком квадратике решетчатого окна.

Мы были бессильны разорвать наши цепи.

Под ударами соединенных сил всей Европы распались они. Распрямляя затекшие руки, приступает каждый из нас к великому делу восстановления разрушенного.

Разбиты надежды, потеряны близкие и родные, разлучены друзья, брошены в сибирские лагеря, расстреляны, замучены, сведены с ума лучшие люди страны. Черная, беспросветная двадцатилетняя ночь сделала свое дело. И все же, отвыкшими от света глазами, встречаем мы
идущий с запада день.

А те, кто столько лет с нечеловеческой жестокостью душили все молодое и способное — стоят сегодня на краю бездонной пропасти, куда сбросят их освободители.

Беспристрастнейший и справедливейший судья вынесет им безжалостный приговор.

История — имя судьи.

Свидетелем будет исстрадавшийся, обессиленный, обескровленный, но все-таки живой русский народ.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

​​Другим крупным тематическим направлением в работе газеты «Наши крылья» было описание повседневной служебно-боевой деятельности ВВС КОНР и других соединений и частей Вооруженных сил Комитета. В этих материалах солдаты и офицеры «власовской» армии представали в образе отважных бойцов. Так, в заметке «Русский героизм» рассказывалось о солдатах «Русского Добровольческого полка связи» военно-воздушных сил КОНР, которые «самоотверженно приступили к ликвидации последствий террористического налета англо американских воздушных пиратов». По словам автора, «мужество солдат восхищало население, которое с благодарностью принимало их помощь», а «военное командование города Н. в специальном письме отметило героизм и храбрость русских солдат».

Как показал анализ, проведенный в ходе исследования, военнослужащие ВВС КОНР на страницах газеты «Наши крылья» были представлены не только бесстрашными воинами, но и идейными «борцами с большевизмом». Вот что утверждалось в одной из публикаций на станицах издания: «Надо самому стать добровольцем, чтобы почувствовать, какая дружба, какая ответственность господствует в русских добровольческих частях: ведь сюда пришли люди идейные, самоотверженно отдающие свою судьбу и жизнь за дело России». Подобный эмоциональный настрой и в опубликованном в газете письме «русского летчика-истребителя эскадрильи имени полковника Казакова». В частности, автор этого письма сообщал, что «наше сердце радуется, когда мы подходим к истребителям… со священными русскими опознавательными знаками: Андреевский крест и буквы “РОА”».

Но не только своей радостью от вида немецких самолетов с «русской» символикой делится летчик-капитан с читателями. Кроме этого он выражает уверенность в том, что «недалек день, когда наша эскадрилья… вступит в бой с врагом Родины, во имя России. Этот час мы ждем. Наши самолеты с Андреевским крестом, самолеты, которые поведем мы — русские летчики антибольшевики, станут грозой в воздухе».

Дальнейшее развитие описание службы и быта «настоящих патриотов» получило в статье «С андреевским крестом». В этом материале В. Борисов (автор публикации — прим. авт.) рассказывает о сложных, но насыщенных буднях летчиков истребительной эскадрильи имени полковника Козакова. Что бы продемонстрировать высокую степень мотивированности летчиков эскадрильи и тем самым вызвать аналогичные эмоции у читательской аудитории автор приводит следующий диалог с одним из героев материала:

«Тяжело? Если задать такой вопрос, они в недоумении поднимают глаза:

— Тяжело? Нет. Работы много, но она веселит, подбадривает.

— Не до отдыха, не до развлечений. Скоро заканчиваем тренировку — там — фронт».

Причина такой увлеченности службой, по мнению автора статьи, у «власовских соколов» связана с их идейностью. Ведь «всегда и во всем мысли и чувства этих беззаветно преданных своей земле людей сосредоточены на России». Развивая эту мысль, военный корреспондент уточняет, что «эти люди, взявшие оружие против большевизма, открыто смотрят в глаза будущему. В громе войны, в дыму пожарищ они уже видят облик своей новой России, свободной от большевизма, от рабства и национального гнета». Подводя итог своим рассуждениям, В. Борисов заключает, что «мечты русского летчика сегодня суровые», они посвящены Родине и«эта мысль о России — всегда и всюду с ним. Во сне и наяву. С этой мыслью пойдет он в бой — за нее, за Родину, на самолетах с Андреевским крестом».

В целом данное тематическое направление было призвано мотивировать военнослужащих ВВС КОНР добросовестно исполнять свои служебные обязанности путем демонстрации «образцов для подражания» не только в служебно-бытовой деятельности, но и в идеологическом плане.

Белков А. Н. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Акантов опять промолчал. Точно раскаленные стальные, тиски сжимали ему голову. Он глухо слышал речь Пижурина и плохо усваивал ее.
– Нам мешают, – продолжал между тем Пижурин, – религия, нация, монархия и теперь еще фашизм и национал-социализм. И мы будем бороться с ними до конца… До победы… У нас есть союзники, и это, прежде всего, демократия. Она своим анархизмом, невежеством и тупостью правителей, полученных путем выбора, где мы можем всегда влиять, помогает нам удушать религию… С монархами мы справляемся удачно. Одних увлекаем к себе и заставляем вступать в ложи, других устраняем физически. При нашей мощи, это уже пустяки. С фашизмом и национал-социализмом придется таки повозиться, но тут с нами мировое еврейство…
– Это-то меня и смущает.
– Оставьте, пожалуйста… Свободные люди теперешнего мира, – все евреи. Да, что далеко ходить… Кто является властителем душ русской эмиграции, чьи газеты ежедневно влияют на нее? Евреи, люди, женатые на еврейках, люди, евреями окруженные… Назовите мне русского писателя, журналиста, общественного деятеля, который не был бы связан с евреями? Как паук липкой паутиной опутывает мух, так евреи оплели весь Советский Союз и всю эмиграцию. Газеты, издательства, благотворительность – все в еврейских руках, и единственный путь освобождения от них, это – масонство. Через масонство русские люди получают возможность направлять и управлять евреями. Вот почему нам и нужны в ложах сильные люди, русские патриоты, чтобы при помощи их спасти Россию…
– Скажите, Алексей Алексеевич… Простите, что я так прямо задам вам этот вопрос. Вы сами-то стремитесь в Россию? Нужна она вам? Для чего она вам нужна?..
Вопрос этот, как будто, рассердил Пижурина. Он повысил голос:
– Я, Егор Иванович, я, прежде всего, – «Я»!..
Нагнувшись, Пижурин пальцем провел по полу полукруг:
– Представьте, что я мелом провел вокруг себя черту. Это «Я», а за чертой весь мир… Так вот, если вы хотите говорить обо мне, то имейте в виду, что для меня, кроме меня, ничего в мире не существует Ни-чего!.. Я люблю пить хорошее вино, и я его пью. Я хочу иметь красивых и элегантных женщин, хочу дефлорировать девушек, и я делаю это… Сколько раз я был женат, я не помню даже… Были девушки, которые шли за меня не только из-за моего богатства, но и из-за моего ума… Одна умерла, другая покончила с собой, третья ушла, с четвертой я развелся по всем правилам закона, от пятой я откупился… Были русская, полька, француженка, еврейка, испанка… Теперь мне хочется в Россию, к русской бабе, чтобы она меня, как ребенка, нянчила, купала в бане и пестовала меня, и для этого мне нужна теперешняя Россия. Тут все-таки закон. Того нельзя, это не позволено. Это стесняет. Когда Россия освободится от большевиков, в ней долго еще не будет закона, и там можно будет прикоснуться к такому смердяковскому развратцу какого тут и понять не могут…
– Г-м-мм, да, – промычал Акантов. Пижурин испытующе, с усмешкой, смотрел на него:
– Что?.. Поражены?.. Ну, скажите мне прямо в лицо, скажите: мерзавец!.. Не стесняйтесь. Не обижусь нисколько. В этом и вышина моя над вами. Для вас, это – оскорбление. Для меня – ничего не значащее слово из восьми букв, слово для крестословицы. Поймите, что если у меня только мое «Я», а весь мир – за меловой чертой, то для меня мира и так называемого общественного мнения нет… Грубо выражаясь: «плевать»!..

Петр Николаевич Краснов «Ложь».

​​Коршунов рассказал, что накануне первого мая в Ашхабаде было одновременно арестовано 28 человек, — летчиков, авиационных инженеров и техников.

При этом по городу ходили упорные слухи, что эта группа лиц, желая отомстить за арест своего начальника, т. е. меня, — решила в день первомайских торжеств бросить бомбы на демонстрацию и улететь в Иран.

Как видно, заправилы из Г.П.У. даже не старались утруждать свои убогие мозги сочинением более правдоподобной провокации. Их наглость не знала границ, а обыватель, этот политический слепец, верил всему.

Коршунов рассказывал, с каким негодованием эту небылицу передавали жители, заявляя:

— Нет! Вы только подумайте, какой ужас! Сколько было бы невинных жертв! В клочья разорвать мало этих негодяев. Спасибо наркому Ежову и его сотрудникам, раскрывшим своевременно подлую банду.

Эти люди наивно верили в сотканную белыми нитками грубую провокацию, не задаваясь даже простым вопросом:

— А где же, в конце концов, гражданские летчики возьмут бомбы, и как можно последние бросать с пассажирских самолетов?

Большинство гражданских пилотов даже не видели никогда авиабомб.

Инициаторы этой гнусной провокация из Г.П.У. ходят, потирая от удовольствия руки.

Ночью же в застенках, пытая летчиков и инженеров, с самым серьезным видом выколачивают из последних показания о предполагавшейся якобы бомбежке демонстрации.

Этот рассказ Коршунова открыл мне глаза на ряд странных явлений, имевших место в работе подведомственных подразделений в последний период перед моим арестом.

В отрядах подобраны хорошие летчики, инженеры, техники. И в целом весь воздушный флот Туркменской республики по работе занял первое место в Союзе.

Специалисты безукоризненно работали по пять, восемь, десять лет. Многие имели награды и поощрения.

Но вот наступает вторая половина 1937 года. Что-то странное и непонятное происходит с моторами и самолетами. Чуть ли не ежедневно докладывают:

— В авиабригаде такой-то, при установке мотора на самолет, в цилиндре обнаружена посторонняя гайка или оказались расконтренными основные детали самолета перед вылетом последнего в рейс.

Немедленно выезжаю на место происшествия и произвожу лично дознание.

Люди в бригадах старые, работали все время безупречно.

Становлюсь в тупик. В чем дело?

Инженеры и техники, имея очень расстроенный вид, беспомощно разводят руками.

Факт вредительства налицо. Но кто же этим занимается?

Подобные явления начали повторятся все чаще и чаще. Найти виновных не удается. Специалисты выбиваются из сил, подчас оставаясь дежурить в мастерских на ночь. Не верить им не могу.

На фоне этого вредительства Г.П.У. производит массовые аресты лучших работников, коих менее всего я мог в этом заподозрить.

Но оказалось, что истинная причина вредительства была хорошо известна работникам Г.П.У., так как никто другой, как они сами, через своих сексотов были организаторами этого преступления.

Последние безнаказанно бросали в моторы гайки и шайбы, а их хозяева пожинали лавры славы разоблачителей, одновременно оправдывая в глазах общественности массовые аресты честных специалистов.

Благодаря этой разрушительной работе воздушный флот Typкмении из мощной передовой организации уже к концу 1938 года превратился в собрание никчемных, склочных людей с окончательно разрушенным самолетным парком.

Лучшие люди арестованы, воздушный флот развален, инициаторы получили повышения и ордена — цель достигнута.

Все эти преступные провокации могли широко культивироваться в обстановке террора, созданного «мудрым отцом», отделившимся от «безгранично любящих его детей» сплошной стеной агентов Г.П.У.

Подхалимство и неприкрытая лесть, выросли в культ и заменяли деловые качества честных людей.

Густая сеть сексотов Г.П.У. окутывало паутиной всю страну. Вся эта армия, состоящая из отбросов и не умеющая честно зарабатывать кусок хлеба, меньше всего, как и их хозяева, интересовалась выявлением настоящих преступников.

Мальцев В.И. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».

Второй блок информации газеты — это довольно большие по своему объёму тексты, в которых авторы используют авторитет церкви и язык проповеди для формирования образа врага и поддержки боевого духа соратников.

Переходя к примерам, сразу стоит обратить внимание на Рождественское окружное послание председателя Архиерейского синода Русской православной церкви за границей митр. Анастасия (Грибановского), опубликованное в № 31 «Парижского вестника» 16 января 1943 г. В этом послании владыка Анастасий проводит несколько основных идеологических линий:

1. Мир там, где «воздают славу в вышних Богу», и нет жестокости больше, чем жестокость богоборцев.

2. При рождении Христа богоборцами были убиты 14 000 невинных младенцев, и сейчас «германские войска нашли 14 сожжённых заживо детей», «большевики сожгли сотни людей при оставлении Харькова», а большевистские вожди обрекают на смерть сотни тысяч человек, «посылая на бой голодных, слабых, не подготовленных».

3. Жертвы большевизма косвенно виноваты в том, что происходит, поскольку «духовно не воспротивились искушению большевизма и его укоренению в русской почве».

4. Русский народ захвачен большевиками, большевикам чуждо национальное сознание.

5. «Никакое искупление не приходит без крови и жертв… наш народ должен искупить свою свободу…, но в борьбе с Красным драконом он не одинок».

Вывод митрополит не делает, но он очевиден: настал исторический момент, когда возможно спасти Россию от большевиков, поэтому надо приложить все усилия для борьбы. С аргументами автора послания сложно спорить, но вполне можно указать на очевидную неполноту его высказывания, так как известно, что в отношении РПЦЗ у Германского командования не было единой позиции. Если Министерство церковных дел в какой-то мере покровительствовало церкви этой юрисдикции, то национал-социалистическая партия (НСДАП) и Главное управление имперской безопасности (РСХА) видели в ней опасность и планировали её ликвидировать.

Ещё одно противоречие можно обнаружить в позициях РПЦЗ по этому вопросу во время и после войны. В 1942 году официальный печатный орган этой православной юрисдикции журнал «Церковная жизнь» писал, что «самоотверженных борцов против безбожников надо поддерживать», а в 1945 году в официальном послании митр. Анастасий заявил, что со стороны Синода Зарубежной церкви никогда не исходила инициатива поддержки Гитлера, особенно после того, как стали известны методы Германии в обращении с пленными и мирным населением.

Несколькими номерами ранее на страницах «Парижского вестника» уже звучала подобная проповедь за подписью безымянного священника. В ней весьма выразительными средствами очерчиваются две линии:

1. Россия нуждается в спасении, но не «мёртвая земля, а люди», которые на ней живут. Поэтому надо спасать от большевизма их, а не территорию, которая когда-то была Россией.

2. Немцы — христиане. Это означает, что надо им помогать.

Автор в этой публикации доходит до того, что сравнивает немецких захватчиков со Спасителем, заканчивая заметку такими словами: «25 лет ждали избавления, а когда оно пришло — замутились головы. Тысячелетия иудеи ждали избавителя, а когда Он пришёл — распяли Его…».

Для нас этот текст интересен не только своим жанром и выпуклыми пропагандистскими элементами, но ещё и тем, что появление такого рода материалов означает, что эмигрантской среде Парижа были заметны разногласия относительно того, кого в этой войне нужно поддерживать.

В 45-м пасхальном номере «Парижского вестника» на первой полосе опубликованы публицистические колонки Юрия Жеребкова и казачьего генерала Петра Краснова. Снова та же линия: необходимо различить русское и большевистское, а один из основных критериев различения — это православная вера. И, применив этот критерий, предлагается пойти «всем вместе и со Христом на попрание диавола… и его приспешника — Сталина».

​​Любопытно также, что подобные подходы применяются и в отношении других христиан. Так, в этом же 45-м номере газеты публикуется воззвание литовских старообрядцев с призывом вступить в ряды германских вооруженных сил: «Старообрядец, вспомни, что твои предки приносили самые большие жертвы, чтобы сохранить религию». А новость о послании Папы Римского, адресованном русскому народу, о «крестовом походе на СССР», была опубликована с ссылкой на радио Ватикана в двух номерах: 45-м и 46-м. При этом о проблемах с униатами на Украине или с притеснением православных в католической Польше ни здесь, ни в дальнейшем не говорится.

Андрей Васенёв «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Баклагин хлебнул из поданной ему чашки и сказал:
– И кофе не важнец… Кладбищенский какой-то, покойником отзывает. А, ведь, поди, раньше и совесть мучила бы… Пособником преступления назвала бы. Вот, что значит в пролетарской-то шкуре побывать и познать настоящее страдание. Бедность жестока, Егор Иванович…
– Я думаю, Иван Алексеевич, тут не столько воспитание бедностью и деклассированием, сколько уроки войны и, особенно, гражданской войны. Ожесточились очень наши сердца. Раньше, убил человека, – да, ведь, это отщепенец!.. Проклятый. С ужасом смотрят на него. А теперь?.. Кого убил?.. Если кого надо, то вот вам и герой. Ну, убил и убил, значит, так и надо. Велика важность… Или, скажем, палач. Убивает безоружного, «несчастненького». Средневековьем, темным ужасом, овеяна вся его фигура. Правительство какие деньги платит палачам, и то найти, у нас, по крайней мере, не могло палача. И палачи у нас, помните, водкой заправлялись на свою работу. Спивались потом, совесть замучивала…
– Нынче совести нет, – вздыхая, сказал Баклагин.
– В этом и дело… Помните, в такие же сентябрьские знойные дни, 17 лет тому назад, когда мы взяли ночью железнодорожную станцию, уже не помню и названия, на Курском направлении. Там казнили китайцев и коммунистов, и, помните, как там пьяный сотник кавказец рубил голову пленному?..
– Как такое не помнить? Умирать буду, и тогда буду помнить… Как голова-то стукнула о пол… Кочан капустный. Помню и артисточку эту, Магду Могилевскую… Большевичкой потом оказалась…
– Представьте, пять дней тому назад, в Берлине, случайная встреча: на концерте Донского казачьего хора подходит ко мне капитан Лапин. Затащил к себе, с женой познакомил. И тоже декламация, как тогда Магда. Обстановка, конечно, не такая, но странно, чем-то она мне Магду напомнила. А он, ну, точно тот палач наш, комендантский адъютант Гайдук…
– Вы мне про Дусю Королеву рассказываете, наверное?
– А вы разве знаете?
– Кого я здесь, батенька мой, не знаю… Так и мне показалось: Магда, да только. Ну, только – года не выходят… Обманывает нас эмиграция с годами…
– Где же вы ее видели? Разве Дуся в Париже? Когда она приехала?..
– Да, верно, тогда же, когда и вы. Был я в Дамском комитете по устройству вечера в пользу бывших воспитанников Х-ского училища. И там, у генеральши Кусачевой, познакомили меня с этой обворожительной Дусей Королевой. Такая русская бабенция, насквозь русская. Все с молитвою, с именем Божиим, с поклонами, и на все сейчас же и согласилась. И декламировать, и петь, и продавать шампанское, все, что хотите… Всех знает, кого и как пригласить…
– Да, вот как!.. Странно…
– Что странно?
– Да, вот, так странно. Зовут петь, играть, а кто такая она, не спросят…
– Так, ведь, не паспорт же ее спрашивать?
– Вот именно, Иван Алексеевич: паспорт. Помните, как наша передовая интеллигенция возмущалась на дворников и паспорта… Выходит, паспорта-то как еще нужны.
– И собака, Егор Иванович, свой жетон с именем носить обязана…
– Собака, Иван Алексеевич, имени своего не подделает. Какое имя написано, на то и отзовется, а человек? Сегодня – Валлах Финкельштейн,– вор и грабитель,а завтра–Литвинов, всеми уважаемый Максим Максимович, кумир жидовок из Лиги Наций. Сегодня – Бронштейн, паршивенький газетный еврейчик, а завтра – Троцкий, главковерх Российских армий… И одураченный офицер и солдат ему повинуются и идут за ним…Сегодня Джугашвили, полужид, полугрузин – бомбометатель и вор, а завтра – Сталин, некоронованный монарх обманутого, дикого, жидами порабощенного народа, и так далее, до бесконечности… Мы живем в век каких-то псевдонимов… Так и Лапин… Кто он такой?.. Он и паспорт покажет, а поди, узнай, кто он на деле… Мне, однако, пора, Иван Алексеевич. На завод пора. Пока доберусь…

Петр Николаевич Краснов «Ложь».

​​В последние десятилетия русские люди стали игрушками в руках непонятной им силы, обрекающей их на нужду и страдания и отнимающей покой и радость. Судьба, слепой случай приобрели в жизни каждого человека значение необыкновенное. Все чаще сравнивал человек свои злоключения с камнем, вдруг, среди бела дня падающим на голову; но камни падали один за другим, рушились целые карнизы, распадались семьи, навсегда исчезали близкие люди, и разлука с любимым, посланным помимо желания в далекую командировку, взятым в армию, посаженным в тюрьму, стала для женщин естественным завершением любви.

Пустовали квартиры; дети с круглыми, недоумевавшими глазами учились ненавидеть осужденных, расстрелянных, пропавших без вести отцов, и в этом им помогали: школа, пионерский отряд, комсомол. А женщины — старушки в тридцать лет с молодой, быстрой походкой — вставали в три часа ночи, чтобы занять очередь за хлебом, женщины с каменными, скорбными лицами выстаивали сутками у тюремных ворот, женщины с деревянными ящиками воинских посылок мерзли с утра перед дверьми почтамта.

И случилось самое страшное — люди привыкли.

Говорят, что нельзя привыкнуть к тюрьме, но это неправда.

Профессионалы-воры часто с любовью вспоминают суровый тюремный режим: «кому тюрьма — а нам дом родной». Хроническое несчастье отупило и оглушило людей надолго. Проклятая бедность, погоня за скверным товаром, поиски исчезнувших родичей, страх предстать перед судом за случайно сказанное слово или за двадцать минут опоздания, вечные мысли о куске хлеба на завтрашний день, хвосты у пустых магазинов, идиотские фильмы, переполненные, разбитые трамваи, грязные комнаты и бесконечная, неимоверная усталость — все это была привычка, обыденность, жизнь.

Это был дом — «дом родной».

Люди забыли о счастье. Они строили свою маленькую, личную жизнь, полную неудач и разочарований и не думали о будущем. И только немногие, с отчаянной тоской всматриваясь в туманное будущее, различали там обугленные развалины домов и кровь — красную, как эти знамена.

Анин Н. «ГУЛАГ в нацистской пропаганде. Сборник материалов».