Метель в Массачусетсе

Виктории Швейцер

Снег идет — идет уж который день.
Так метет, хоть черный пиджак надень.
Городок замело. Не видать полей.
Так бело, что не может быть белей.

Или — может: на то и часы идут.
Но минут в них меньше, чем снега тут.
По ночам темнота, что всегда была
непроглядна, и та, как постель, бела.

Набери, дружок, этой вещи в горсть,
чтоб прикинуть, сколько до Бога верст.
Знать, не зря пейзаж весь январь молил —
и дошло! — насчет даровых белил.

Будто вдруг у земли, что и так бедна,
под конец оказалась всего одна
сторона лица, одна щека.
На нее и пошли всех невест шелка.

Сильный снег летит с ледяной крупой.
Знать, вовсю разгулялся лихой слепой.
И чего ни коснется он, то само
превращается на глазах в бельмо.

Хоть приемник включить, чтоб он песни пел.
А не то тишина и сама — пробел.
А письмо писать — вид бумаги пыл
остужает, как дверь, что прикрыть забыл.

И раздеться нельзя догола, чтоб лечь.
Не рубаха бела, а покатость плеч.
Из-за них, поди, и идут полки
на тебя в стекле, закатив белки.

Эх, метет, метет. Не гляди в окно.
Там подарка ждет милосердный, но
мускулистый брат, пеленая глушь
в полотнище цвета прощеных душ.

1990
South Hadley

И. А. Бродский

1 января 1965 года

Волхвы забудут адрес твой.
Не будет звезд над головой.
И только ветра сиплый вой
расслышишь ты, как встарь.
Ты сбросишь тень с усталых плеч,
задув свечу, пред тем как лечь.
Поскольку больше дней, чем свеч,
сулит нам календарь.

Что это? Грусть? Возможно, грусть.
Напев, знакомый наизусть.
Он повторяется. И пусть.
Пусть повторится впредь.
Пусть он звучит и в смертный час,
как благодарность уст и глаз
тому, что заставляет нас
порою вдаль смотреть.

И молча глядя в потолок,
поскольку явно пуст чулок,
поймешь, что скупость — лишь залог
того, что слишком стар.
Что поздно верить чудесам.
И, взгляд подняв свой к небесам,
ты вдруг почувствуешь, что сам
— чистосердечный дар.

январь 1965

И. А. Бродский

Рождественская звезда

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка, издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

24 декабря 1987

И. А. Бродский

Рождество 1963 года

Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.

1963-1964

И. А. Бродский

Бегство в Египет (II)

В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!)
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьём.

Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, вспоминая её помол,
спросонья ворочались мул и вол.

Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал
чтоб делать что-то еще, дремал.

Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.

Спокойно им было в ту ночь втроем.
Дым устремлялся в дверной проём,
чтоб не тревожить их. Только мул
во сне (или вол) тяжело вздохнул.

Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд ее означал,
был младенец; но он молчал.

декабрь 1995

И. А. Бродский

Иосиф Бродский нуждается в молитвах читателей

Здравствуйте, дорогие подписчики канала "Снова Бродский". Мы поздравляем вас с праздником Христова Рождества и желаем вам крепкой веры в родившегося Спасителя и во единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь, которую Он основал, ведь только в ней, в истинной Церкви Христовой, возможно наше спасение.

Как известно, Иосиф Бродский каждый год старался написать стихотворение по поводу Рождества, все мы знаем эти стихи: "Рождественский романс", "В Рождество все немного волхвы", "Рождественская звезда", "Бегство в Египет" и т. д. Эти стихи всё более широко тиражируются в медийном пространстве, включая православные СМИ, их разучивают и декламируют воспитанники воскресных школ. Всё чаще Иосифа Бродского презентуют как христианского автора, но так ли это на самом деле? Полагаем, что наш ответ будет неожиданным для большинства читателей, но именно поэтому мы и должны его озвучить.

Нет, Иосиф Бродский однозначно не является христианским автором.

На чём основано данное утверждение?

1) Иосиф Бродский не относил себя ни к Православной Церкви, ни к какой-либо другой христианской организации. Он воспринимал христианство исключительно как возможность принадлежать к европейской культуре, то есть не быть "варваром". К сожалению, ни христианское вероучение, ни вообще христианская традиция Бродского не интересовали. Он всё интерпретировал по-своему, не считаясь с многовековым церковным преданием. Например, он считал, что Яхве, Бог Ветхого Завета — это какой-то другой Бог, совсем не тот, что "появляется" в Новом Завете. Стоит ли говорить, что одно это в корне противоречит христианской вере? Впрочем, Бродский и не скрывал своего к ней (как он её понимал) отношения:

Как убеждение христианство не слишком удовлетворяет меня, оно не очень мне интересно. Только потому, что… Знаете, я открыл принцип, на котором держится эта ментальность. Как в продуктовой лавке — платишь столько-то, получаешь столько-то. ("Наглая проповедь идеализма", 1991)

Именно так Иосиф Бродский, автор цикла рождественских стихов, представлял христианские взаимоотношения с Богом, а вот как он относился к Самому Спасителю:

Мне по душе девяносто процентов всего того, что я знаю об Иисусе, но десять процентов для меня лишние. (Там же)

Очевидно, Иосиф Бродский писал рождественские и другие стихи не потому, что исповедовал христианство. Тогда почему?

Дело просто в том, что Россия принадлежит христианской культуре, и потому, хочешь не хочешь, христианство существует в моих стихах, христианская культура видна в самом языке. ("Жить в истории", 1988)

2) Зачастую Бродский называл себя язычником, отстаивал вполне языческое мировоззрение. Например, в знаменитом эссе "Набережная неисцелимых" он рассказывает о своём суеверном пристрастии к водной стихии и приводит весьма характерные теологические аргументы:

Я всегда был приверженцем мнения, что Бог или, по крайней мере, Его дух есть время... я всегда считал, что раз Дух Божий носился над водою, вода должна была его отражать. Отсюда моя слабость к воде... Я просто считаю, что вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции, нового стакана времени.

Обратите внимание на фразу "Бог или, по крайней мере, Его дух есть время". Во-первых, христианин никогда не скажет, что Бог есть время, поскольку данное определение совершенно бессмысленно с христианской точки зрения. Во-вторых, здесь мы видим прямое отрицание христианского Бога, Который един по существу и троичен в Лицах. Для Бродского же Дух Святой является не третьим Лицом Пресвятой Троицы, но атрибутом Бога Отца.

Продолжение

Итак, мы показали, что Иосиф Бродский не признавал христианского Бога и на протяжении многих лет позволял себе ошибочные, а порой и кощунственные публичные высказывания относительно христианской веры. Приводить их все было бы и долго, и совсем не полезно. В связи с этим возникает другой вопрос:

Каким был бог, в которого верил Иосиф Бродский?

Здесь можно привести ещё одну довольно показательную цитату, в которой Бродский утверждает, фактически клянется, что писать стихи — более богоугодное стремление, чем жить по заповедям, ходить в церковь, молиться, соблюдать посты и т. д.

...мне кажется, что моя работа по большому счету есть работа во славу Бога. Я не уверен, что Он обращает на нее внимание… что я Ему любопытен… но моя работа, по крайней мере, направлена не против Него. Не важно, что я там провозглашаю и насколько это Ему по душе. Главное, каким образом ты пытаешься понравиться Всевышнему и как ты рассчитываешь свои возможности. Я думаю, именно это нам зачтется, и пусть меня изжарят на сковороде, но я уверен, что наша работа в наших областях куда больше значит, чем стандартная набожность. ("Наглая проповедь идеализма", 1991)

3) Итак, поставив язык в центр своего мироздания, Бродский буквально сотворил себе кумира. Его культом стала высшая форма языка, то есть поэзия, которую он сравнивал с космическим кораблем, способным доставить человека туда, где возможно непосредственное общение с Богом. Бродский искренне верил, что только так он может заслужить Его одобрение и, следовательно, заработать себе лучшую посмертную участь. Какое печальное и опасное заблуждение.

Язык — это важнее, чем Бог, важнее, чем природа, важнее, чем что бы то ни было иное. ("Европейский воздух над Россией", 1981)

Посему не следует слишком восторженно относиться к творчеству Иосифа Бродского и к любым его высказываниям, по крайней мере, на тему религии. Напротив, к ним следует относиться с большой осторожностью, чтобы не усвоить тех заблуждений, которые в них содержатся. Безусловно, Иосиф Бродский получил колоссальное признание со стороны читателей, стал лауреатом множества премий, включая Нобелевскую, и вполне заслуженно. Проблема в том, что Иосиф Бродский до сих пор не получил того, в чём больше всего нуждается, а именно наших молитв. Есть вероятность, что он был крещён в Православной Церкви, когда, будучи младенцем, находился в эвакуации в г. Череповце. Это неподтвержденная информация, но на сегодняшний день только она позволяет надеяться, что Господь помилует Иосифа Бродского по молитвам его многочисленных православных читателей.

О если бы птицы пели и облака скучали,
и око могло различать, становясь синей,
звонкую трель преследуя, дверь с ключами
и тех, кого больше нету нигде, за ней.

А так — меняются комнаты, кресла, стулья.
И всюду по стенам то в рамке, то так — цветы.
И если бывает на свете пчела без улья
с лишней пыльцой на лапках, то это ты.

О если б прозрачные вещи в густой лазури
умели свою незримость держать в узде
и скопом однажды сгуститься — в звезду, в слезу ли —
в другом конце стратосферы, потом — везде.

Но, видимо, воздух — только сырье для кружев,
распятых на пяльцах в парке, где пасся царь.
И статуи стынут, хотя на дворе — бесстужев,
казненный потом декабрист, и настал январь.

весна 1994

И. А. Бродский

Зимним вечером в Ялте

Сухое левантинское лицо,
упрятанное оспинками в бачки.
Когда он ищет сигарету в пачке,
на безымянном тусклое кольцо
внезапно преломляет двести ватт,
и мой хрусталик вспышки не выносит:
я щурюсь; и тогда он произносит,
глотая дым при этом, «виноват».

Январь в Крыму. На черноморский брег
зима приходит как бы для забавы.
Не в состоянье удержаться снег
на лезвиях и остриях агавы.
Пустуют ресторации. Дымят
ихтиозавры грязные на рейде.
И прелых листьев слышен аромат.
«Налить вам этой мерзости?» «Налейте».

Итак — улыбка, сумерки, графин.
Вдали буфетчик, стискивая руки,
дает круги, как молодой дельфин
вокруг хамсой наполненной фелюги.
Квадрат окна. В горшках — желтофиоль.
Снежинки, проносящиеся мимо...
Остановись, мгновенье! Ты не столь
прекрасно, сколько ты неповторимо.

январь 1969

И. А. Бродский

— Считаете ли вы Бродского христианским поэтом?

— Тут надо учесть сложность таких характеристик. Он религиозно не безразличный и христиански не безразличный поэт. Но если говорить о христианстве как об исповедничестве и взять образцом Данте или позднего Джона Донна, то это совсем другое. При всех усложнениях и утоньшениях я не представляю христианство без Христа.

— Не оставляют ли у вас впечатления некоторые стихи Бродского, что он ищет и находит духовную опору больше в языке, чем в вере?

— Конечно, он сам об этом много и откровенно пишет.

Редкая независимость. Интервью с Ольгой Седаковой // Полухина В. «Бродский глазами современников». СПб., 1997. С. 221.

Кейсу Верхейлу

Голландия есть плоская страна,
переходящая в конечном счете в море,
которое и есть, в конечном счете,
Голландия. Непойманные рыбы,
беседуя друг с дружкой по-голландски,
убеждены, что их свобода — смесь
гравюры с кружевом. В Голландии нельзя
подняться в горы, умереть от жажды;
еще трудней — оставить четкий след,
уехав из дому на велосипеде,
уплыв — тем более. Воспоминанья —
Голландия. И никакой плотиной
их не удержишь. В этом смысле я
живу в Голландии уже гораздо дольше,
чем волны местные, катящиеся вдаль
без адреса. Как эти строки.

осень 1993
Амстердам

И. А. Бродский

Стансы городу

Да не будет дано
умереть мне вдали от тебя,
в голубиных горах,
кривоногому мальчику вторя.
Да не будет дано
и тебе, облака торопя,
в темноте увидать
мои слезы и жалкое горе.

Пусть меня отпоет
хор воды и небес, и гранит
пусть обнимет меня,
пусть поглотит,
сей шаг вспоминая,
пусть меня отпоет,
пусть меня, беглеца, осенит
белой ночью твоя
неподвижная слава земная.

Все умолкнет вокруг.
Только черный буксир закричит
посредине реки,
исступленно борясь с темнотою,
и летящая ночь
эту бедную жизнь обручит
с красотою твоей
и с посмертной моей правотою.

2 июня 1962

И. А. Бродский

Восходящее желтое солнце следит косыми
глазами за мачтами голой рощи,
идущей на всех парах к цусиме
Крещенских морозов. Февраль короче
прочих месяцев и оттого лютее.
Кругосветное плавание, дорогая,
лучше кончить, руку согнув в локте и
вместе с дредноутом догорая
в недрах камина. Забудь цусиму!
Только огонь понимает зиму.
Золотистые лошади без уздечек
масть в дымоходе меняют на масть воронью.
И в потемках стрекочет огромный нагой кузнечик,
которого не накрыть ладонью.

1980

И. А. Бродский

М. Б.

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.

2 февраля 1962

И. А. Бродский

Любовь

Я дважды пробуждался этой ночью
и брел к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью
не приносили утешенья мне.

Ты снилась мне беременной, и вот,
проживши столько лет с тобой в разлуке,
я чувствовал вину свою, и руки,
ощупывая с радостью живот,
на практике нашаривали брюки

и выключатель. И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва

умышленного. Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете.
Мы там женаты, венчаны, мы те
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.

В какую-нибудь будущую ночь
ты вновь придешь усталая, худая,
и я увижу сына или дочь,
еще никак не названных, — тогда я
не дернусь к выключателю и прочь

руки не протяну уже, не вправе
оставить вас в том царствии теней
безмолвных, перед изгородью дней,
впадающих в зависимость от яви,
с моей недосягаемостью в ней.

11 февраля 1971

И. А. Бродский

Приходит март. Я сызнова служу.
В несчастливом кружении событий
изменчивую прелесть нахожу
в смешеньи незначительных наитий.

Воскресный свет все менее манит
бежать ежевечерних откровений,
покуда утомительно шумит
на улицах мой век полувоенный.

Воскресный свет. Все кажется не та,
не та толпа, и тягостны поклоны.
О, время, послужи, как пустота,
часам, идущим в доме Аполлона.

А мир живет, как старый однодум,
и снова что-то страшное бормочет,
покуда мы приравниваем ум
к пределам и деяниям на ощупь.

Как мало на земле я проживу,
все занятый невечными делами,
и полдни зимние столпятся над столами,
как будто я их сызнова зову.

Но что-нибудь останется во мне —
в живущем или мертвом человеке —
и вырвется из мира и извне
расстанется, свободное навеки.

Хвала развязке. Занавес. Конец.
Конец. Разъезд. Галантность провожатых,
у светлых лестниц к зеркалам прижатых,
и лавровый заснеженный венец.

март 1961

И. А. Бродский

На возвращение весны

Весна наступила внезапно, как будто за ночь выстроив
около сотни скворешников, где раздаются песни.
Всюду много цветов, как в кинофильме выстрелов,
и Март откликается на женское имя Нэнси.

Вот мы и снова дожили до сносной температуры,
хотя дождь превращает Диззи Гиллеспи в лабуха,
и лучше на улицу в сумерках не выходить без дуры:
весной если что-то падает нá голову, то не яблоко.

Мы все влюблены в астрономию, в космос вообще, в безвредную
пляску орбит, колец, эллипсов с ихней точностью.
Но входишь, бывало, в обшарпанную переднюю
и прежде, чем снять одежду, бесцельно топчешься.

Что если небесное тело в итоге не столько кружится,
сколько просто болтается без толку — что, на практике,
выражается в том, что времени года лужица
приятна своей бесформенностью, не говоря — галактике.

1994

И. А. Бродский

Март

Дни удлиняются. Ночи
становятся все короче.
Нужда в языке свечи
на глазах убывает,
все быстрей остывают
на заре кирпичи.

И от снега до боли
дни бескрайней, чем поле
без межи. И уже
ни к высокому слогу,
ни к пространству, ни к Богу
не прибиться душе.

И не видит предела
своим движениям тело.
Только изгородь сна
делит эти угодья
ради их плодородья.
Так приходит весна.

март 1965
Норенская

И. А. Бродский