Взаимозаменяемые нидерландцы

История махинаций в сфере торговли искусством неотделима от истории искусства. Иногда аферы рождаются из художественных амбиций или обид, по крайней мере, такую историю рассказывают сами художники. Например Хан ван Меегерен был уязвлен критикой и хотел доказать экспертам, что он не просто ремесленник, хорошо работающий в духе старых мастеров, но талантливый творец, и его работы работам этих старых мастеров не уступают. А британец Том Китинг неоднократно повторял, что наводнил арт-рынок своими работами под самых разных художников из желания проучить алчных дилеров и бестолковых экспертов.

Но более очевидный мотив мошеннических схем — финансовая выгода. Намного приятнее продать работу подороже, чем подешевле; только для этого ее нужно правильно подать в правильный момент. И в XVI веке с такими махинациями вышел забавный казус.

Подорожал и вошел в моду Иероним Босх. Посмертно, как водится. По его работам делали гравюры, его фантастической бесовщине открыто подражали, и работы «в духе» хорошо продавались. Но, естественно, не всем было достаточно простого подражания.

Одним из тех, кто хотел большего, был фламандец Иероним Кок — живописец, гравёр и крупнейший издатель гравюр в Северной Европе своего времени. Его издательский дом «На четырех ветрах» публиковал множество работ, популяризируя искусство, и когда в моду вошел Босх, издательство не побрезговало хайпануть и повыпускать, спустя примерно полвека после смерти Босха, гравюры с новых рисунков Босха. То есть, рисунки, конечно, были не Босха, но на гравюрах было выгоднее поставить его подпись, ведь настоящий автор был в тот момент не настолько модным и дорогим.

Справедливости ради, сейчас сложно сказать, насколько этот настоящий автор одобрял такой маневр. Но на примере рисунка и гравюры «Большие рыбы поедают малых» можно увидеть, что свой рисунок (pic.1) художник все-таки подписал собственным именем: в правом нижнем углу неброско, но четко написано «Брейгель». В то время как на гравюре (pic.2) в левом нижнем углу, композиционно на том же месте, стоит уже совсем другое имя.

Как вы уже наверняка догадались, прошло немного времени, и ценить начали самого Брейгеля — Питера Брейгеля Старшего или Мужицкого. И казус в том, что в угоду моде, похоже, в какой-то момент уже на работах Босха ставили подпись Брейгеля, чтоб поднять цену. Во всяком случае известен графический лист «Ведьмы» (pic.3), хранящийся в Лувре, который, несмотря на крупное и яркое «Брейгель» внизу листа слева принято атрибутировать как Босха.

На всякий случай: название заметки было шуткой. Брейгель много вдохновлялся Босхом, так что у них можно найти много общего, но у каждого из них была индивидуальность и один не заменим полностью другим в рамках истории искусства.

Но, как вы теперь знаете, при должной сноровке вполне взаимозаменимы разные подписи. И сколько еще переподписаных и принятых в свое время за оригиналы работ все еще живет с неправильной атрибуцией — босх его знает.

#Интересное
#Веснина

Подписаться: @catx2

Смерть Гоголя

За несколько дней до кончины Н. В. Гоголя доктор А. Т. Тарасенков написал следующее: «Он смотрел как человек, для которого все задачи разрешены, всякое чувство замолкло, всякие слова напрасны, колебание в решении невозможно».

«Надобно же умирать, а я уже готов, и умру…», — сказал писатель Хомякову.

В попытках спасти его, граф Толстой обратился к митрополиту Филарету, убеждавшему Гоголя, что «смирение не в посте, а в послушании». Однако, несмотря на ежедневные посещения священников и уговоры друзей, Гоголь отказывался от пищи и слабел.

16 февраля А. Т. Тарасенков напишет:
«Увидев его, я ужаснулся. Не прошло и месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек, как бы изнурённый до крайности чахоткою или доведённый каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Всё тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щёки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределённое, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда. Он сидел, протянув ноги, не двигаясь и даже не переменяя прямого положения лица; голова его была несколько опрокинута назад и покоилась на спинке кресел».

18 февраля Гоголь уже окончательно слёг. Его перенесли в самую тёплую часть дома. Собранные Толстым лучшие врачи Москвы, после неудачной попытки гипноза, начали испытывать всевозможные лечения: пиявки, кровопускания, холодные обливания, которое лишь ускорило кончину. Сам же Гоголь во время попыток его спасти говорил: «Как сладко умирать!»

20 февраля он впал в беспамятство, а 21 февраля, в восемь утра, скончался во сне.

Рамазанов был извещён об этом после обеда и немедленно, вместе с форматором, отправился на квартиру писателя. Таким образом, маска была снята примерно через шесть–восемь часов после его кончины.

В письме от 22 февраля 1852 года Н. А. Рамазанов писал Н. В. Кукольнику:

«Сего числа после обеда прилег я на диван почитать, как вдруг раздался звонок и слуга мой Терентий объявил, что приехал г. Аксаков и еще кто-то, и просят снять маску с Гоголя. <…> В минуту эту я собрался, взяв с собою моего формовщика Баранова, отправился в дом Талызина, на Никитском бульваре, где у графа Толстого проживал Николай Васильевич.

Первое, что я встретил, это была гробовая крыша малинового бархата <…> В комнате нижнего этажа я нашел останки так рано взятого смертию.

В минуту закипел самовар, был разведен алебастр и лицо Гоголя было им покрыто. Когда я ощупывал ладонью корку алебастра — достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание (в письмах к друзьям), где Гоголь говорит, чтобы не предавали тело его земле, пока не появятся в теле все признаки разложения.

После снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечный непробудный сон».

Такие дела. Если интересно почитать о том, куда пропал череп писателя из склепа, то дайте знать.

#Тутаева
#интересное

Подписаться: @catx2