Для меня, как и для каждого жителя Осетии, эта дата уже давно не про школьные линейки и белые банты. Она про боль, которая с годами не утихает, а только меняет форму.

Когда я был ребёнком, эта трагедия казалась чудовищной картиной где-то там, на экране. Я болел душой, но до конца не понимал.

Я помню тот день. Помню, как взрослые говорили шёпотом и плакали, хотя не хотели показывать слёз при нас, детях. Помню, как по городу разнеслась тишина — та самая, тягучая, когда не работают телефоны, а в новостях одно и то же. Мы, дети, чувствовали, случилось что-то страшное. Но осознать, что там такие же мальчишки и девчонки, которые просто пришли на линейку, мы не могли. Это было за гранью.

Теперь я отец. И теперь я понимаю её каждой клеткой. Потому что представить, что твой ребёнок не приходит из школы, что ты не можешь его защитить, — это страх, который парализует разум. И боль тех родителей я сейчас чувствую острее, чем когда-либо.

Мы помним. Мы скорбим.