КАК БЫТЬ, ЕСЛИ ВДРУГ АФФЕКТ

Вот вы старались не избегать переживаний в момент, когда накатила тревога, - и случился флэшбэк.

А там вдруг аффект настолько мощный, что вы в принципе не можете его пережить без ущерба для себя. «Пошел на медведя – а там их шесть».

(такой эффект может дать любая концентрация на своих переживаниях: медитация, письменные практики, трансовые техники).

Это может быть отчаяние такой силы, которого на Земле вообще кажется, что не бывает.

Это может быть паника: тревога переходит в иррациональный страх, «нехватка воздуха», гипервентиляция, «я умираю».

Это может быть глухая диссоциация вообще без чувств, потому что организм же не дурак идти в такие перегрузки.

Накрывает очень сильно, особенно если обычно вы хорошо справляетесь.

Общее у всех этих переживаний - они заканчиваются.

Заканчиваются тогда, когда вы начинаете лучше ощущать разные свои части. Как если отморозить пальцы - чем сильнее вы их отморозили, тем сильнее они будут болеть, когда вы попадете в тепло. Потому что теперь вы их чувствуете - и способность чувствовать сначала выглядит как очень сильная боль.

Это такая реакция на тепло. Тепло - это не плохо, и контакт - это не плохо. Боль или страх - это только потому, что очень-очень долго не было никакого контакта.

Это встреча с вашей пострадавшей частью – той, с которой вы не виделись десятилетиями.

Войти в контакт с тем опытом, которого для вас раньше как бы не было вообще – будет экстремально. Это будет переживание, которое вы вообще-то не выдерживаете, потому что это не в человеческих силах - но выдерживаете, оно проходит сквозь вас, и вы обнаруживаете, что остались в живых.

Пока пальцы вот так болью реагируют на тепло - ну просто через это придется пройти.
Если кто-то обещает, что здесь можно пройти без боли и страха - он не знает, о чем говорит.

Но лечит не боль сама по себе. Боль - это не цель и даже не средство. Боль - это побочный эффект контакта с той частью, с которой контакта не было очень долго. И смысл этого повторного переживания не в том, чтобы вперед по триггерам и больше ада - а это просто встреча с другим собой.

Лечит принятие того факта, что в вас есть тот, кто очень сильно пострадал - и одновременно это только часть вас - крайне несчастная, страдания которой вы сейчас при всем желании не можете прекратить - это тот ребенок, которым вы были, - а вообще-то вас больше.

Вы являетесь одновременно и пострадавшим ребенком, и викингом, который страшно боится и грызет щит, и тем, кто вообще-то может решать взрослые проблемы и бог знает кем еще.

Поэтому если можете - подключайте второе ваше состояние: вот тут мне мало лет, и я умираю от страха, и вот одновременно сейчас я уже большая, и мне ничего не угрожает. Это может не сразу получиться – но это вопрос времени и количества попыток.

Что с самим аффектом? Если получается его дозировать, заземляясь, переключаясь в безопасные состояния – очень хорошо. Можно переключаться, набираться сил, и снова выходить на контакт. Если не получается - помните, что вы не умрете, даже если чувства говорят обратное и на полдня выводят вас из строя. Как возвратное течение: если вас несет в море неодолимая сила и вы можете выплыть, выплывайте. Если не можете, не тратьте силы, держитесь на воде, течение вас не утопит, но могут утопить попытки плыть против него. Поэтому то, что лучше не делать - пытаться это убрать, подавить каким-то способом – гарантированно будет хуже.

Это касается и отчаяния, и боли, и страха, который переходит в паническую атаку. Во всех случаях будет чувство «наверное, я умру», но вы не умрете. В первый раз это будет проходить несколько часов. В следующие разы - быстрее.

Если это паническая атака – успокойте дыхание, большинство физических симптомов при панической атаке связаны с гипервентиляцией.

Если это диссоциация – помогает заземление, и заземлившись, вы начинаете себя чувствовать.

Немного снизив остроту переживания - делаем со флэшбэком то, что обычно делаем со флэшбэком.

Когда флэшбэк обещает выход из травматических переживаний - он ведь не врет.

Этот выход правда есть.

Хочу собрать способы контакта с младшей версией и вообще с разными версиями себя.

Но я не хотела бы, чтобы этот пост воспринимался как предписывающий заботу о себе и поэтому триггерящий - "а что если у меня это не получается?"

Внутренние системы могут быть очень разными, и атмосфера в них может быть далеко не благостной. Разные "Я" могут враждовать, не идти на контакт, может быть ощущение, что младшая версия умерла и о ком тут тогда заботиться. Вообще, разговорчивая сотрудничающая внутренняя тусовка - либо это очень одаренные ребята, либо, чаще, это результат того, что была проделана очень большая работа.

Поэтому хочу уточнить.

Мы не обязаны делать что-то приятное нашим частям - но мы точно можем быть свидетелями того, что они есть.

И это тоже формат контакта.

Примеры ниже - из комментариев, из личного опыта и бесед с разными людьми.

•  Я уговариваю себя-того, кто провалился - просто сделать то, что просто нужно сделать для жизни.

•  Я представляю себе себя в ипостаси девочки/мальчика или представляю себе персонажа из игры/мультфильма, похожего на мою младшую версию.

•  Я пою себе-маленькой колыбельные.

•  У меня есть камешки, и я держу их в руках и представляю себе, как будто это мои детские части.

•  У меня есть камешки, и это сокровища младшей версии.

•  У моей младшей версии есть мягкие медведь и тигр, и это специальные охранные звери (тоже части по сути, только вынесенные вовне).

•  Я представляю себе всю свою внутреннюю команду: всех, кто страдает, кто защищает, кто нападает и кто пытается притвориться, что его здесь нет и он вообще неживой, - и кто решает проблемы.

Важно: это не должны быть способы себя потерять - съесть мороженого в два раза больше своего веса, опасное вождение или что-то подобное - т.е. не то, что нарушает интересы вас как целого.

Буду рада, если добавите в комментариях.

ФРЭНК ПАТНЕМ "ДИАГНОСТИКА И ЛЕЧЕНИЕ РАССТРОЙСТВА МНОЖЕСТВЕННОЙ ЛИЧНОСТИ"
(1989, переведена на русский язык в 2004)
Я собираюсь опубликовать в канале небольшой конспект книги Френка Патнема.

Вопреки заголовку, в ней описаны проявления кПТСР вообще, а не только ДРИ как частного случая («расстройство множественной личности» — это устаревшее название ДРИ).

Очень уместен был бы подзаголовок "Как выглядит комплексная травма, когда ведущий способ адаптации - это убрать сознание из зоны поражения".

Судя по феноменологии, описанной и здесь, и в главе "Диссоциативное расстройство" из "Психоаналитической диагностика" Нэнси Мак-Вильямс (1994), - КПТСР, и особенно высокофункциональное кПТСР, вплоть до начала 1990х годов могло диагностироваться как ДРИ.

Фактически это первая книга о структурной диссоциации при кПТСР - задолго до концепции структурной диссоциации (книга "Призраки прошлого" Онно ван дер Харта и соавторов вышла в 2006).

Написана довольно простым языком, очень прямо и честно - на мой взгляд, это одна из самых понятных книг по комплексной травме. Очень хорошо структурирована и учитывает множество нюансов и проявления комплексной травмы, и работы с ней.

Патнем говорит, что ДРИ очень стигматизировано как якобы выдуманный с целью привлечения внимания диагноз. Он пишет, что малое число публикаций о терапии при ДРИ (читаем: при одном из вариантов кПТСР) фактически имело политические причины:

"... лишь немногие профессиональные публикации, а также художественно обработанные или автобиографические описания лечения содержат указание на благоприятный исход лечения этого расстройства. При этом, как заметил Клафт (Kluft, 1984а), эти публикации «скорее будоражат воображение, чем содержат надежные данные» (p. 9).

Явный разрыв между общей уверенностью в благоприятном прогнозе и малым количеством публикаций, приводящих свидетельства эффективности лечения, отчасти обусловлен тем, что многие клиницисты, добившиеся успеха в лечении РМЛ, докладывали о своих результатах на конференциях, учебных курсах, а также семинарах или других собраниях, минуя профессиональные издания. Например, описание терапии Сибил, проведенной Корнелией Вильбур, в свое время могло появиться только в непрофессиональном издании, после того как ее статья была умышленно исключена из списка трудов конференции, на которой доктор Вильбур впервые представляла этот случай. В контексте сложившейся устной традиции презентации результатов работ, посвященных РМЛ, эффективность лечения этого расстройства в общем оценивается положительно. Клафт (Kluft, 1985d) утверждает: «Среди специалистов растет признание того, что прогноз для большинства пациентов с РМЛ, проходящих интенсивное и продолжительное лечение у опытных клиницистов, является довольно оптимистичным» (p. 3).

Моя сложность с этой и подобными книгами вот в чем. Идея о том, что травматическая диссоциация может выглядеть как множество сознаний, до сих пор выглядит как какое-то тайное знание, не вполне легитимное. Как будто много сознаний внутри - это не совсем прилично.

Но диссоциация - это основа комплексной травмы. И, на мой взгляд, Патнем совершенно напрасно отмежевывается от ПРЛ. При комплексной травме у одного и того же человека могут быть проявления, похожие и на ДРИ, и на ПРЛ, и соматоформные проявления - в разные моменты времени. Возможно, у тех людей, у которые преобладают проявления ПРЛ, просто меньше возможностей скрыть состояние, а люди, у которых преобладают проявления ДРИ, скрывают его лучше.

Что прекрасно у Патнема - у него как у терапевта вообще нет предубеждения насчет того, чтобы говорить с любыми членами внутренней семейной системы. Обращение "те, кого я уже знаю, и те, с кем я пока не знаком" совершенно в порядке вещей. Это лучшая из книг о взаимодействии с частями. Даже Янина Фишер говорит, что она не использует прямой доступ из IFS, терапевт должен мобилизовывать ресурсы системы договариваться внутри себя. Но факт, что когда терапевт или другой человек извне вызывает части к жизни, называя и тем самым признавая их - это очень хорошо работает.

Рекомендую всем.

ФРЭНК ПАТНЕМ «ДИАГНОСТИКА И ЛЕЧЕНИЕ РАССТРОЙСТВА МНОЖЕСТВЕННОЙ ЛИЧНОСТИ»
ОСНОВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Причина ДРИ – кПТСР. У большинства людей с ДРИ в анамнезе есть история насилия в детстве или свидетельства насилия над близкими, но не только - приводится кейс, когда ДРИ развилось у взрослого, который после операции был ограничен в движении.

Многие «множественные личности» хорошо адаптированы (видимо, способность убирать сознание из зоны поражения способствует адаптации):

«Пятая часть пациентов, принявших участие в обследовании NIMH, имела ученую степень (Putnam et al., 1986). Мне известны более двадцати пациентов с множественной личностью, которые являются активно практикующими профессионалами. Большинство этих пациентов заняты в областях, имеющих отношение к здоровью. Их профессии связаны с социальной работой, психологией и психиатрией, а некоторые пациенты, которых я знаю лично, работают адвокатами и судьями».

Основное проявление ДРИ – не ПЕРЕключения, а ОТключения (амнезия), но даже на амнезию люди жалуются далеко не сразу:

«Первые жалобы пациентов ... не связаны с диссоциацией. Во многих случаях требуется несколько месяцев и даже больше, прежде чем пациент начнет рассказывать своему терапевту об этих симптомах. Амнезия, или «провалы во времени», является единственным наиболее распространенным диссоциативным симптомом у пациентов, страдающих РМЛ (Coons, 1984; Bliss, 1984b; Putnam et al., 1986). Исследования, проведенные NIMH, показали, что чаще всего у пациентов с РМЛ встречаются следующие диссоциативные симптомы: амнезия (98 %), эпизоды фуги (55 %), ощущение деперсонализации (53 %), сомнамбулизм (20 %) (Putnam et al., 1986)».

Существует «амнезия на амнезию» (человек не помнит, что у него есть эта проблема). Кроме амнезии, характерны: состояние ступора, деперсонализация, дереализация, состояния фуги, слуховые и зрительные галлюцинации (наиболее распространен критикующий голос), депрессия, приступы тревоги, суицидальные тенденции, нарушения сна, хронические соматические проявления, повышенная чувствительность к отвержению, сверхбдительность, ощущение своей неадекватности (перечень симптомов практически полностью совпадает с кПТСР).

Характерные черты во время клинического интервью:

• Часто бывает амнезия на сказанное в беседе: человек не помнит, о чем он говорил с терапевтом
• Человек рассказывает несколько версий одного события (до трех-четырех)
• Человек отрицает поведение или переживания, которые до этого он признавал за собой.
• Есть стратегии компенсации амнезии, они выглядят как способность отбалтываться, меняя тему на более комфортную, отмалчиваясь и отрицая сказанное собеседником.

Отношение к телу от отстраненного до очень жестокого:

«Некоторым альтер-личностям я указывал на то, что они относятся к своему телу, подобно тому как обычно работники фирмы относятся к служебной автомашине. Они только ездят на ней и не заботятся о техническом состоянии казенной техники, так как ответственность за это лежит на ком-то другом».

Личности считают, что о теле не нужно заботиться в принципе, так как:
1. Насильник плохо с ним обращался, оно этого заслуживает
2. Они не связывают себя с телом и могли бы жить отдельно, а тело только создает проблемы
3. Это вообще не их тело, оно не очень-то им нравится, они бы изменили его, если бы только могли это сделать.

Попытка суицида может быть попыткой преследующей личности убить «главную» личность (суицид как внутренний гомицид):

«Однажды после госпитализации одной пациентки по поводу язвы желудка, образовавшейся в результате того, что преследующая альтер-личность выпила едкое чистящее средство, терапевт потребовал, чтобы эта личность ответила на его вопрос: «Чем же, в конце концов, она провинилась перед тобой, за что ты с ней так поступила?» Преследующая альтер-личность, которую, видимо, не беспокоил физический дискомфорт (несмотря на то, что главная личность испытывала довольно сильную боль), ответила: «Она законченная неудачница и заслужила смерть».

По версии Патнема, «преследователи» - это преимущественно детские или подростковые личности.

Мне довольно часто предлагают разместить рекламу. Обычно предлагают рекламировать какую-то ерунду не по теме канала, и я отказываюсь.

Но иногда предлагают не ерунду. Например, курсы для терапевтов от Психодемии.

Я решила, что такую рекламу я буду брать.

Ее будет мало, потому что рассказывать здесь я буду только о том, насчёт чего я точно уверена, что это - хорошо.

Хочу, чтобы мои усилия по написанию постов немного окупались, и чтобы эта реклама была полезна по крайней мере некоторым из вас.

ФРЭНК ПАТНЕМ «ДИАГНОСТИКА И ЛЕЧЕНИЕ РМЛ» - ТЕРАПИЯ

Терапия ДРИ – это терапия кПТСР(«травматического невроза»).

ТЕРАПЕВТ И ЧАСТИ

У каждой части есть отдельная функция, аффекты и воспоминания. Переключение между частями выглядит как необъяснимая смена эмоционального состояния или как более «детское» поведение.

С точки зрения терапевтической тактики не важно, есть ли у части отдельное имя и история, или только отдельная функция и аффекты.

Так как есть осознание или ощущение своей множественности, реакция на то, что терапевт знает о множественности, часто позитивная.

Важно, чтобы части, их роли и потребности были признаны. Попытки «подавить» одни части волей других приводят к тому, что происходит «самозахват» тела:

«…у других личностей не остается иного способа выражения своих потребностей, как только… захватить контроль над поведением пациента для импульсивного отыгрывания запретных желаний».

Спонтанные флэшбэки не лечат, и не любая регресия – целительна. Человек может застрять в пострадавшей младшей версии, и прогресс в терапии затормозится. Переживание должно быть проработано, а не только выражено.

Метод терапии - отреагирование и проработка травматического опыта (что спорно), которые происходят в форме коммуникации с частями (что работает).

СЕТТИНГ

50 минут критически мало, необходимо полтора часа в среднем (бывает и больше), Патнем рекомендует ставить таких пациентов последними в течение дня. Во время кризиса терапевт должен быть более доступен - нужны дополнительные сессии, но их количество должно быть регламентировано.

Проблема: то, что происходит в терапии, диссоциируется, доступ к воспоминаниям о работе в терапии блокируется. Видеозапись сессий очень помогает, однако важно, чтобы не было злоупотреблений: записи не должны быть доступны кому-то еще.

ОСНОВНЫЕ ТЕМЫ В ТЕРАПИИ

1. И КЛИЕНТ И ТЕРАПЕВТ ЧУВСТВУЮТ, ЧТО ТЕРЯЮТ КОНТРОЛЬ

«…главная личность считает себя неспособной влиять на события своей жизни… Пугающая пустота амнестических провалов; неопровержимые доказательства высказываний и поступков, противоречащих мировоззрению и системе ценностей... создают у главной личности впечатление, что она утратила возможность хоть как-то влиять на свою жизненную ситуацию.
(...)
Часто зеркальным отражением отчаянной борьбы главной личности за сохранение контроля … является возникающее у терапевта чувство утраты контроля над процессом лечения».

2. ОТВЕРЖЕНИЕ

Люди очень чувствительны к любой форме отвержения. Это связано и с детским, и со взрослым опытом – человека могли отвергать, когда одна из его личностей саботировала или портила отношения, важные для других личностей.

Терапевт может отрицать множественность, и это тоже вариант отвержения.

3. ТАЙНЫ

Люди:
• испытывают стыд за то, что с ними случилось, и не хотят об этом говорить
• хотят, чтобы с ними никогда этого не было, поэтому не говорят
• боятся того, как отреагирует терапевт на рассказ о насилии
• боятся, что терапевт им просто не поверит

4. ПОВЫШЕННЫЕ ТРЕБОВАНИЯ К ЧЕСТНОСТИ ТЕРАПЕВТА

А также к способности терапевта быть «настоящим»:

«… после нескольких недель работы со своим первым пациентом с множественной личностью один ортодоксальный психоаналитик сказал мне:

«Я обнаружил, что с ней я гораздо более «настоящий», чем с другими моими пациентами».

Большинство множественных личностей не выносят традиционного, обоснованного в классической психоаналитической теории терапевтического подхода, в основе которого лежит «нейтральное», сдержанное отношение терапевта к пациенту. Пациенты вынуждают терапевтов к иным отношениям, и альтернативой является разрыв терапевтического альянса».

ПРОГНОЗ терапии зависит от того, принимает ли человек свою множественность, доверяет ли терапевту и сотрудничает ли с ним, готов ли решать свои проблемы без применения диссоциации (без «Как это убрать?»), сколько у него личностей вообще (прогноз лучше, если личностей меньше) и в каких условиях он находится - если человек живет в ретравматизирующих условиях, прогноз ожидаемо хуже.

ПРИЗНАКИ КПТСР: ОТНОШЕНИЯ С ЛЮДЬМИ

КПТСР в отношениях выглядит так, как будто есть что-то, что управляет отношениями, помимо сознательной воли людей.

1. «Болевые точки» в отношениях – человек взрывается, страшно расстраивается или отмораживается по непонятным, нюансным поводам.

(попадать по болевой точке может все, что угодно – отдаление, близость, совет, молчание, тон - подробнее здесь)

Как будто в отношениях есть третья воля, которая создает в них ссоры и дискомфорт.

Предложение договориться словами через рот не работает вообще. «Скажи словами, если тебе что-то не нравится»? Хорошо бы еще понять до того, как со мной это случилось, что именно мне не нравится. «Остановись, ты наносишь ущерб»? – Как я могу остановиться, если я защищаю себя?

«Я тебе не верю» – и ни семь лет вместе, ни двое детей – не повод для знакомства. Внутренний Станиславский говорит: не верю, ты предашь меня, все так делали.

«Я верю тебе всем сердцем, наконец-то я тебя нашел (нашла)» - до первого разочарования, после которого никакие доказательства, что мы все еще связаны, не принимаются – и тогда прощай.

«Джекил и Хайд» - хочу быть вместе, но что-то во мне саботирует или портит отношения. Не получается регулировать это сознательно, нельзя избежать, - оно само.

2. Второй план в отношениях.

Иногда мне говорят прямо: я чувствую в тебе что-то еще.

«У меня ощущение, что ты не здесь», - хотя я физически здесь и добросовестно поддерживаю контакт.

«У меня чувство, что ты на меня сердишься» - я не чувствую, что сержусь, странно, что это чувствует за меня партнер.

Как вариант: человек с комплексной травмой ходит с каменным лицом, а вокруг корежит всех, неизвестно почему.

Человек может не знать о своем пострадавшем «Я» - но другие его ощущают.

3. «Мы смерти смотрели в лицо». Если комплексная травма какой-то гранью связана с переживанием смертного ужаса, в отношениях будет звучать тема избавления от смерти.

Это может быть чувство «где-то есть тот единственный, кто избавит от страданий» – Джудит Герман пишет, что одна из особенностей отношений при кПТСР – это повторяющиеся поиски спасителя, - но не только.

Опыт смертного ужаса где-то глубоко помнится – и человек может искать максимально надежного союзника, того, кто прикроет спину, с кем можно пойти в разведку. От партнера ожидается особая устойчивость и исключительная честность – и эти же требования адресуются терапевту.

И одновременно, если когда-то было чувство, что этот человек спас вас от смерти – вас будет связывать более яркая, сильная и глубокая привязанность. Если партнер помог в момент флэшбэка. Или если он случайно попал по болевой точке, вызвав опыт, связанный со смертным ужасом – а затем вел себя очень заботливо, и это помогло. Переживание чудесного избавления от смерти привязывает к человеку, который рядом.

Но если между партнерами был абьюз – эмоциональные качели тоже могут интерпретироваться как «этот человек меня спас там, где я чуть не пропал». Сильная привязанность, основанная на чувстве благодарности к как бы избавителю, может не давать уйти из абьюзивных отношений – и этот опыт лежит в основе стокгольмского синдрома.

4. Навыки: жизнь меня не к этому готовила.

Отношения получается поддерживать, если вы активный, чувствующий и верящий себе и в себя человек.

Все эти способности подрывает комплексная травма, говоря: ты не уйдешь, тебе некуда уйти, кому ты нужна (нужен); тебе никто не поможет; не чувствуй, не чувствуй, не чувствуй, что все это тебе поперек горла, все равно уходить тебе некуда, не защищай себя, иначе будет хуже; не будь уязвимым и не открывайся, если ты уязвим.

В сухом осадке остаются: неспособность чувствовать, доверять себе и партнеру, открываться, верить, что хорошие отношения в принципе возможны, пытаться повлиять на отношения, выбирать самому (самой), а не ждать, когда выберут тебя, невозможность себя защитить.

Колючий человек, который торпедирует попытки его поддержать и отталкивает руку помощи.

Это – результат опыта. Чтобы было по-другому, нужен другой опыт - и решение его взять.

ОБВИНИТЬ РОДИТЕЛЕЙ И ЗАКОНЧИТЬ ПОРАНЬШЕ

Один из советов Нэнси Мак-Вильямс начинающим терапевтам звучит так:

• Не поддерживайте расщепление, старайтесь в своих откликах поддерживать амбивалентность: «Ох, это ужасная ошибка, которую совершила ваша мать. Может быть, она ошибочно думала, что вам так будет лучше? Что вы знаете о её личной истории, что могло бы объяснить это ужасное поведение?»

Достаточно ужасная интервенция. Я была в такой ситуации – многие были – и меня спасла непосредственная невербальная реакция терапевта, которая намного красноречивее вопроса о личной истории говорила: НЕ ДОЛЖНО ТАКОГО БЫТЬ.

При этом все, кто помогал людям выйти из абьюзивных отношений, видели, как вредит то, что пострадавший человек старается понять абьюзера – и как мешает привычная диссоциация своих чувств в пользу понимания мотивов другого.

Диссоциация «позволяла совмещать противоречивые чувства по отношению к человеку, который жестоко с ним обращался, однако после слияния (преодоления диссоциации) это вырастает для него в проблему, которая требует решения», пишет Фрэнк Патнем. И продолжает: «моя работа, касающаяся отношений пациента с родительской семьей, в основном состояла в оказании помощи пациенту в сепарации и защите от насилия или последующего вмешательства в его жизнь».

Те, кто работает с пострадавшими от насилия, солидарны с Патнемом. Они говорят, что в первую очередь нужно помочь человеку выйти из ситуации насилия, а на предложение клиенту составить более когнитивно сложную картину очень ругаются как на крайне непрофессиональное.

Именно позиция терапевта помогает человеку отделить себя от травмы – когда терапевт словами, лицом или телом заявляет о ненормальности ситуации.

Именно на преодоление слияния человека с травматической ситуацией работает не-нейтральность терапевта по отношению к нанесенному ущербу.

Терапевты часто обнаруживают в себе эту не-нейтральность интуитивно – и некоторые авторы предписывают ее явно:

«…Терапевту необходимо быть неравнодушным, не занимать нейтральную позицию по отношению к политическому или социальному контексту, которому принадлежит травматическое переживание», пишут Йорг Цобели и Урсула Виртц.

Зло должно быть названо злом – чтобы отделить человека от того, что с ним произошло.

Идея не поддерживать расщепление - очень из благополучия. Психоаналитик обычно работает с теми, кто может платить за свой анализ - и это не те, кого нашли на помойке, не те, кто родился с весом полтора килограмма в жизнеугрожающем состоянии потому, что матери не сдалось наблюдать беременность, не те, кого в раннем детстве намеренно обварили кипятком, и не те ... наверное, достаточно.

Психотерапевт работает за деньги, а американский психотерапевт работает за большие деньги - и поэтому он работает в пузыре. И когда он слышит, что все плохо - он думает про расщепление, и не думает о том, что всё и правда плохо. Просто потому, что в его опыте такого не было. И он пытается помочь человеку увидеть мир более сложным, прокачивая ментализацию – понимание причин чужого поведения.

Но бывают однозначно плохие ситуации. Более того, всё может быть намного хуже, чем то, о чем люди могут рассказать - диссоциация стерла из памяти самое ужасное.

Именно по этой причине существует скрытое противостояние приемных родителей и тематических психологов. Психологи, имея подготовку по работе с обычными семьями, продвигают понимание кровных родителей – даже если они творили жуткие вещи. Приемные родители отказываются понимать мотивацию людей, чьи действия их личным детям стоили здоровья и могли стоить жизни. Некоторые вещи просто невозможно интегрировать - и не нужно. На черта эта ментализация, когда единственная работающая рекомендация – держаться подальше?

С другой стороны, поддержка обвиняюще-страдающей позиции действительно может не работать. Бывает, что обвинение, свидетельство потерпевшего и приговор обвиняемым прозвучали уже по сто раз примерно, но ничего из этого не помогло. И давно надоело рассказывать о тяжелом детстве, просто это все, что я пока знаю о себе – что со мной это было и что я против этого.

Говорят, что агрессия — это энергия жизни. И вот я обвиняю, и энергично, и справедливо, и борьба со злом – это мой личный выбор - но это вообще ничего не дает. Симптомы сохраняются, я плохо сплю, не ем, у меня меняется настроение - или не меняется, а есть чувство, как будто что-то потеряно или кто-то умер. Агрессия - в порядке, она бодро шарашит по всем целям в пределах досягаемости - «но если кто-то издох от удушья, то отряд не заметил потери бойца».

(это касается не только агрессии, но и вообще однотипного поведения без нюансов – когда человек подыгрывает терапевту, или жалуется, или стоически держится, или требует оставить его в покое. Целое всегда сложнее и никогда не монолитно)

Как отличить одно от другого? Когда работает понимание причин чужого поведения – и когда необходимо заявить «да они просто мудаки»?

Первый вопрос терапевта самому себе - какая есть или была реальная ситуация?

Если ситуация реально тяжелая - достаточно это признать, не призывая к пониманию - или терапевтично офигеть, не валидируя ужас словами. Контакт с сырыми аффектами - с тем, что да, может быть вот такой пиздец и хз что с этим делать вообще - это в ситуации комплексной травмы просто контакт с реальностью.

Довольно спорно - выражать восхищение тем, что человек в этой ситуации выжил. Это может звучать как непризнание цены, которую он заплатил за свое выживание.

Второй вопрос - умеет ли человек вообще думать про людей и себя сложно, а не в терминах «меня хотят растоптать и унизить». Может оказаться, что не умеет - комплексная травма формирует довольно простое понимание жизни: не бойся, не надейся, не проси. У человека может не быть знаний о том, как живут обычные люди за пределами мира, в котором все против всех. Помощью будет – научить, что мир не только такой, он сложнее, и что глазами вероятного противника ситуация может выглядеть совершенно по-другому. То есть, та самая ментализация.

Очень спорно - учить думать сложно на примере того человека, со стороны которого был абьюз. Амбивалентность хорошо прокачивать на действительно неоднозначных примерах, а не на тех, от которых лучше держаться подальше.

Если человек в принципе может думать про людей сложно - вы это про него точно знаете - но в данный момент свалился в обвинение, или в жалобы, или во «все нормально и даже прекрасно» — это диссоциация. Это значит, что в результате сильного стресса нарушилась внутренняя связность, и вы имеете дело с частью - а на самом деле там есть еще куча разных чуваков, но вы их не видите и сам человек тоже потерял с ними контакт. И тогда поддержка только внутреннего прокурора или внутреннего пострадавшего нарушает права системы как целого – когда там еще миллион голосов, которые хотят быть услышанными.

Предостережение Мак-Вильямс, видимо, подходит в том числе для этого случая – когда терапевт ведется на одну из частей и работает с человеком так, как будто она единственная - и в переводе на язык диссоциации звучит как «Не думайте, что эта обвиняющая персона - единственная в структуре личности, имейте в виду, что там их куча (вообще персон, не только обвиняющих)».

Помощь здесь будет не в том, чтобы научить человека думать сложно - он это умеет - а в восстановлении внутренней связности. В понимании, разделенном между двоими: ненавидящий/жалующийся/онемевший/подыгрывающий терапевту клиент тут не один – и предстоит вместе выяснить, кого защищает та часть, которую делегировали для общения с терапевтом, и кто еще есть в структуре личности.

До того, как терапевт поможет сформировать клиенту сложную картину мира, она должна быть у него самого – и она должна быть более глубокой, чем «не поддерживайте расщепление». Любая однозначная рекомендация ничем не лучше, чем «давайте сразу обвиним родителей и закончим пораньше».

И если бы я желала чего-то начинающим терапевтам, - то это было бы пожелание помнить о том, что все сложно - и что в каждом случае вы пойдете каким-то своим путем. И на этот путь вас, возможно, быстрее выведут интуиция и искреннее желание понять, что здесь происходит, чем рекомендации.

ПОДДЕРЖКА В СИТУАЦИИ ХРОНИЧЕСКОГО СТРЕССА

Много говорю о том, что кПТСР – это не только про детство. Что если тяжелый опыт, который происходит прямо сейчас, никак не разделен с другими - это приводит к комплексной травматизации.

Но знаю, что намного проще и интереснее работать в терапии про тот опыт, который уже закончился.

Потому что если тяжелый опыт не продолжается, это просто заноза, которую нужно вынуть – и когда она наконец вынута, это ощущается: вау, так вот оно как, ведь можно было по-другому, кто мог знать, что он провод, пока не включили ток, почему мы не жили так сразу.

Результат - вот он. Красиво же? И главное, наглядно.

А если поддерживать в непрекращающемся настоящем, то будет как с женщиной, которая сидит дома с детьми, и ее муж каждый раз, придя с работы, спрашивает ее - а что ты делала?

И однажды он приходит, и дом перевернут вверх ногами, и она говорит: ты меня постоянно спрашиваешь, что я делаю каждый день - так вот сегодня я этого не делала.

Это очень похоже на поддержку в ситуации хронического стресса. Непонятно, чем мы тут занимаемся – но если этого не делать, то по последствиям будет очень заметно, что никакой помощи не было.

И как раз в результате и будет кПТСР - если не давать эту поддержку, от которой нет яркого эффекта в моменте.

И в общем-то это про стойкость и сочувствие - и того, кто через это проходит, и того, кто помогает пройти.

Про то, чтобы не терять чувствительность и человечность, когда все обстоятельства - за то, чтобы человек ожесточился, замкнулся и оброс панцирем.

Поддержка в ситуации хронического стресса требует больше стойкости, чем традиционная работа с детством в благополучных условиях – и от того, кто дает поддержку, и от того, кто ее получает. Требует способности обрабатывать большие объемы собственного бессилия – не сваливаясь в «что за ерунда, от этого еще никто не умер» и продолжая попытки наладить ситуацию.

Так могут не все.

Сходят с дистанции терапевты. Сливаются соцработники. Из семьи с больным ребенком уходят мужчины. Куда-то деваются те, кто поддерживал с самого начала, после того как несколько месяцев поддержки не дают никакого заметного результата.

Говорят, что люди уходят потому, что это тяжело.

Но ведь «тяжело» — это не плохо само по себе. Иначе люди не соревновались бы в подъёме тяжестей и марафонском беге.

Филолог Анна Коростелева, которая преподавала русский как иностранный, рассказывала, что ее студентам из Ирана было совершенно непонятно, почему в России семью с больным ребенком обычно оставляет отец – «ну, потому что родился больной ребенок» - «а как это связано?»

Тяжело здесь – это когда бессилие невыносимо. И обычно так бывает, когда опыт бессилия был травматичным - когда человеку, который пытается помочь или в какой-то форме быть рядом, досталось столько чужого «тяжело», что повтора он не вынесет - и он уходит.

Стойкость — это не когда человеку море по колено и плевать на все трудности.

Стойкость — это ощущать бессилие и все равно надеяться.

Это обычно совершенно не героически выглядит. И это не дает яркий результат.

Когда я об этом думаю, мне приходит в голову история беженца из Мариуполя, который вывозил из Мариуполя в Норвегию свою больную раком восьмидесятилетнюю мать – которая не хотела уезжать до последнего, а когда решилась, то в дороге, в Санкт-Петербурге ей стало хуже настолько, что пришлось колоть морфин - но ее нельзя было вывезти на санитарном транспорте, потому что санитарный транспорт с российскими номерами в прошлый раз обещали конфисковать на эстонской границе – и поэтому ее повезли просто на машине полусидя – а ее сына несколько часов опрашивали на эстонской границе, а потом он тащил коляску с матерью и огромный багаж – который можно было уменьшить, но он не хотел подвергать мать стрессу и убеждать ее оставить кастрюльки и кофточки, которые ей не пригодятся

(они доехали)

- и в этом такая надежда и такая любовь, что я не знаю, что бы мы делали, если бы не было этих негероических очагов сопротивления холодной хтони.

И как же хорошо, когда те, кто рядом, могут создавать собой такие очаги.

Новое интервью ведущей специалистки по кПТСР Джудит Герман (июнь 2023, перевод Ольги Кравцовой) – по поводу ее недавно опубликованной книги Правда и восстановление (Truth and repair, 2023).

О том, что травма - это не только последствие насилия, но чаще - это предательство, нарушение общественного договора – и оно часто более травматично, чем само насилие.

О том, что восстановиться помогает справедливость, которая начинается с признания ущерба – но не автором насилия, а сторонними наблюдателями – обществом, помогающими практиками, близкими.

Слово «справедливость», как метко замечает интервьюер, никогда не звучит на конференциях, посвященных травме (от себя могу добавить, что и слово "предательство" в контексте кПТСР не часто встречается, хотя реальность, которую оно описывает, распространена повсеместно).

При этом книга Джудит Герман "Правда и восстановление" строится именно вокруг понятия справедливости.

«… исцеление – это не только вопрос биологии и индивидуальной психологии, это также вопрос исправления вреда, который был нанесен преступлением. И это приводит нас к вопросу о социальной справедливости.

— Вы предлагаете рассмотреть насилие (в частности, гендерное и сексуализированное) не только как отдельный преступный акт, но как нарушение общественного контракта?

Дж.Г.: Да, когда речь идет о межличностном насилии, вы говорите не просто о жертве и преступнике, но также о сторонних наблюдателях. И зачастую, когда вы работаете с пациентами, пережившими травму – их ощущение предательства от того, что сделали (или не сделали) сторонние наблюдатели, является даже более глубоким, чем от действий преступника. При работе с пережившими инцест — личную травму — самый частый вопрос: «А где была моя мать?» Самое сильное горе связано с вопросом: «Почему она меня не защитила?» Именно это воспринимается как предательство. Или: «А где был бог?» И это предательство часто переживается глубже, чем жестокость преступников».

— Как насчет тех ситуаций, когда справедливость или ответственность выглядит невозможной и недостижимой? Как использовать вашу модель в мире, который, похоже, чаще предлагает ситуации безнаказанности, нежели ответственности?

Дж.Г.: (так как) справедливость начинается с признания со стороны сообщества и восстановления ущерба, — вы можете как минимум добиться частичной справедливости через этот первый шаг общественного признания».

И о том, что пострадавшие люди, с которыми говорила Джудит Герман (книга основана на 30 интервью), не хотят ни уничтожить насильника, ни простить и отпустить его.

И вообще они довольно мало сосредоточены на авторе насилия и довольно много – на реакции на произошедшее со стороны других людей:

«Что меня удивило больше всего – … что они вообще не особо думали об авторе насилия. То есть они хотели, чтобы на насильника были наложены ограничения, чтобы общество вмешалось и сделало все необходимое, чтобы не дать преступнику повторить преступление. Но помимо этого их не особо заботила его судьба. … они больше не хотят его никогда видеть, они хотели бы перестать о нем думать и вспоминать. Люди, с которыми им важно наладить связи, — это «сторонние наблюдатели». Это те, от кого ожидаются какие-то исправления, извинения — те «наблюдатели», которые могли бы или должны были бы что-то сделать или которые были на стороне насильника».

О возможной опасности публичного рассказа о травме для пострадавших:

"И это очень неоднозначный вопрос – не каждый отреагирует так, как надеются пострадавшие, и готовы ли они к такому, способны ли они с этим справиться? И если они говорят: «Знаете, если мне напишут злое сообщение, я буду раздавлен», – тогда не делайте этого. Потому что, скорее всего, такие сообщения будут. Но если они говорят: «Это их проблема, меня не запугать, я не собираюсь и дальше хранить чужие тайны», — тогда вы идете вперед".

О том, что травма – это никогда не только личное дело пострадавшего и не только профессиональная проблема терапевта. Никогда не имейте дела с травмой в одиночку, говорит Джудит Герман.

О том, что связь с другими людьми помогает и пострадавшему, и терапевту.

КО ДНЮ ПАМЯТИ

Исследование внуков репрессированных на материале девяти интервью (Сергей Гронский, Нина Чинакова, 2022 год):
https://familypsychology.ru/research/collective-trauma

Исследователи спрашивали внуков (больше внучек, восемь женщин и одного мужчину) о том, какими были их бабушки и дедушки, обсуждались ли в семье репрессии, какое отношение было и есть в семьях к обсуждению политических вопросов и выражению своей гражданской позиции и т.п.

И по тому, что рассказывали внуки о своих дедах и бабушках, понятно, что у репрессированных было кПТСР.

Неэмоциональные люди. Молчаливые люди. Жёсткие люди. Вспыльчивые люди. Люди с проблемами с алкоголем.

Люди, оставленные братьями и сестрами, потому что тем надо было выживать - и выживать в качестве члена семьи изменника родины/врага народа/раскулаченного было такое себе.

Братьями и сестрами.
Это же очень близкие связи.
У меня в семье есть несколько таких историй о братьях, сестрах и детях - которые хотели жить.

Я знаю об этом, потому что я - потомок очень разговорчивых людей. Обычно бывает не так.

В семьях большинства опрошенных - полная или почти полная тишина на тему репрессий (кроме трёх).

Прошедшие репрессии не говорили о том, что с ними было - так же, как не рассказывали о войне вернувшиеся с нее деды и бабушки, и так же, как не говорят о насилии пострадавшие от насилия.

Те, кто говорил о тяжёлом прошлом - в те времена были скорее исключением, чем правилом.

Люди часто хотят забыть тяжёлое прошлое и никогда к нему не возвращаться - а еще говорить может быть опасно.

А теперь внимание, результат.

Пять респондентов из девяти опрошенных отмечали у своих родителей - соответственно, у детей пострадавших от репрессий - "просоветскую настроенность и слепую веру государству либо лояльное к нему отношение":

"Мама моя убежденная сталинистка... я ей говорю, что у нас репрессированные в семье с той и другой стороны. У мамы очень четкая убежденность: "Значит, было за что".

И если вот такие сокрушительные последствия после себя оставляет молчание - то как же сильно помогает слово. Даёт возможность остаться человеком и не сползти во "все позволено, да и черт с ним".

Получается, что те, кто подвергся репрессиям и говорил об этом в семье, не зря хранили память о тяжёлых событиях.

Потому что эта память хранила их детей от того, чтобы они приняли сторону зла.

📹 Выложила на Youtube вебинар «КПТСР: задача с неизвестным условием» (29 июня 2023 года, edunote.ru).

⏳Таймкоды - по ссылке 👇

https://youtu.be/Kdlsp67MdJI

ОСНОВНЫЕ ТЕМЫ ВЕБИНАРА:

I. КРИТЕРИИ КПТСР
- Как может проявляться кПТСР?
- КПТСР: опыт, который невозможно идентифицировать
- Диагностика кПТСР: идти от опыта, а не от симптомов

II. ОПЫТ, КОТОРЫЙ ПРИВОДИТ К КПТСР
- Откуда берется кПТСР?
- Возражения и ответы на них
- Несформулированный опыт: работа психолога

III. ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
- Терапевтические отношения как партнерские
- Один или пара? "One-person" и "two-person" терапевтические подходы
- Валидация или эмпаурмент?

Приятного просмотра, если можно так сказать)

Откуда человеку с КПТСР узнать, что он вообще-то хороший?

Часто считается, что ощущение «Я - хороший» даёт какой-то позитивный опыт. Когда кто-то был ко мне добр - например, бабушка, соседка или учительница. Кто-то просто так ко мне хорошо относился.

Но ведь бывает, что человек не может вспомнить никакого хорошего опыта. Или этого опыта реально не было. «Там, где я родился, основной цвет был серым, солнце было не отличить от луны».

Получается, что люди, которые не могут вспомнить никаких фигур, от которых можно было получить хотя бы кусочек заботы - в проигрыше? Но ведь это не обязательно так.

Есть точка зрения, что ощущение «я хороший» не обязательно поддерживается кем-то заботливым снаружи - а отражает некое врождённое ощущение своего "Я".

Для такого переживания не нужно, чтобы человека кто-то одобрял - оно просто есть как данность. Как будто рядом по умолчанию есть тот, кто смотрит на меня любящими глазами, даже когда никто из людей на меня так не смотрит:

«На мягкой нагретой траве, на песке приречном
спала безымянная девочка, и
кто-то баюкал тихо - певец
нежно её обнимал в сто колец,
жался к щеке щекою,
покоил» (Лилит Мазикина, "Дочь змеиного царя")

В психотерапии есть огромное множество вариантов концептуализации этой идеи - «истинное Я» Винникота, «мудрый разум» Марши Линехан, self или самость в разных подходах, включая, например, тот же IFS.

Сегодня я прочитала, что в экстремальных ситуациях разные люди максимально реалистично чувствуют, как будто рядом есть кто-то еще, какой-то невидимый напарник. Об этом говорят альпинисты и полярники в длительных, на грани выживания, экспедициях.

Например, альпинист Фрэнк Смит, покоривший Эверест, пишет: «Все время, пока я поднимался один, у меня было сильное ощущение, что меня сопровождает второй человек. Это чувство было настолько сильным, что оно полностью устраняло все одиночество, которое я мог бы в противном случае почувствовать».

Тут, конечно, очень напрашивается интерпретация в ключе религиозно-мистического опыта - ясно же, кто это незримо присутствует рядом - но дело в том, что об ощущении «там со мной кто-то был» говорят не только религиозные люди.

И фактически это значит, что «Я» в принципе множественно.

И что множественность проявляется не только голосами критиков и пострадавших младших версий. И не только импульсами эти голоса заткнуть, спрятать или в качестве защиты превентивно напасть, неважно на кого («Сейчас я вам покажу, откуда на Беларусь готовилось нападение!»)

Это значит, что в критической ситуации психика может извлечь из самой себя того, кто будет рядом. Того, кто на моей стороне. Того, кто смотрит любящими глазами - и этими глазами виден «хороший Я». И похоже, что такое свойство у психики действительно есть как данность, поколения психотерапевтов не ошиблись.

Закончить хочется как-то без пафоса:
«в бронетанковом вальсе в прозрачной дымке берёз,
и твой ангел-хранитель - он тоже не слишком тверёз».

О КНИГАХ: ПОЧЕМУ ПИТ УОКЕР И ПОЧЕМУ НЕ ПИТ УОКЕР

При кПТСР часто рекомендуют книгу Пита Уокера "Комплексное ПТСР: руководство по восстановлению от детской травмы". Многие люди говорят, что эта книга им помогла.

Я недавно ее перечитала и хочу написать, когда эта книга помогает - и когда ее может быть мало.

Почему Пит Уокер? Потому что он четко связывает посттравматические реакции с опытом (правда, только детским). Это мощно валидирует переживания людей, у которых было трудное детство, даёт им понимание себя и помогает отделить себя от травматического опыта: так вообще нельзя с детьми. И говорит: направьте ваш гнев на то, что с вами было.

Не думаю, что есть "типы" травмы - как будто кто-то только борется, или только бежит, или только борется и только бежит, или находится в ступоре, или стремится угодить. Как будто у человека есть какой-то один - или два - типа травматических реакций.

Хотя фактически один и тот же человек в разные моменты жизни может выдавать каждую из травматических реакций, которые описывает Уокер. Все это есть в каждом из нас. Но для валидации - хорошо, пусть будут типы травмы.

Книга может быть полезной для людей с кПТСР, которым нужно для начала идентифицировать свое состояние. Она описывает узнаваемые вещи простым языком.

Почему не Пит Уокер.

Потому что на вопрос "А делать-то что?" он отвечает, описывая механизмы, которые недоступны из-за диссоциации: плач, гнев, благодарность, вербальная вентиляция чувств.

К сожалению, это вообще не работает вот так в лоб.

Если сказать человеку, что плакать или гневаться помогает, он не исцелится.

Очень показательны слова одной из его клиенток "Пит, я хотела вам сказать, что разговоры о горевании, которые вы вели со мной несколько лет, были бесполезны, но теперь я понимаю ..."

Именно так: горевание помогает, но разговоры о горевании бесполезны, они не отвечают на вопрос - как мне научиться плакать? Где мне найти внутри себя гнев? Откуда взять благодарность, когда ее нет ни капли, а есть только настороженность? И что такое вентиляция чувств, если в терапии мы уже раз сто говорили о детстве и чувствах? Почему это не помогает, что мне нужно рассказать, чтобы помогло?

То есть это такая немного старая школа: знание всегда лечит, человек просто не знает, как правильно чувствовать, но если ему сказать, что нужно переживать, он это сделает и ему это поможет.

Не поможет, потому что не сделает, потому что почувствовать именно то, что помогает, ему помешает диссоциация.

При этом возможно, что человек, входя в контакт со своим состоянием, сам придет к гореванию - но несколько лет - это слишком большой крюк. Работая с частями, можно было сильно срезать дистанцию.

И еще. Человек, который уже прошел часть пути со своим кПТСР, понимает, что валидация работает ограниченно. И что даже очень хорошей, действительно эффективной терапии - недостаточно.

Потому что горевание, гнев и все, что было в терапии, диссоциируется - при любом типе травмы. Диссоциация - это основа травмы. Именно она систематически выталкивала нас из боли в борьбу, бегство, ступор и стремление угодить. Если диссоциация помогала выжить - вряд ли она так просто уйдет.

И тут уже нужны усилия самого человека, а не только его терапевта.

И в принципе по книге рассыпаны советы, направленные на то, чтобы человек мог сам собраться в трудные минуты. Сделайте список ваших достижений, перечитывайте его. Распечатайте список действий в эмоциональном флэшбэке, повесьте его на стену. Думайте о людях хорошее вместо того, чтобы привычно думать о них плохое. Останавливайте внутреннего критика.

Но акцент делается больше на валидации, чем на эмпауэрменте.
На "Конечно, при таком-то детстве у вас будут такие реакции" - но не на "Я с этими реакциями живу сейчас свою жизнь".

В работе с кПТСР важно и то, и другое. И подтверждение, что это с мной не на пустом месте. И поддержка моей способности быть со всем этим в настоящем.

Книга Пита Уокера может помочь в начале пути при кПТСР.
Потом будет нужно что-то ещё.

О КНИГАХ. ЕВГЕНИЯ АВДЕЕВА, ДАНИИЛ АВДЕЕВ «ЛЮБИТ ИЛИ НЕ ЛЮБИТ?»

Это очень хороший текст о терапевтических отношениях, с большой любовью написанный двумя психотерапевтами.
О том, как эти отношения могут помочь и о том, чем они могут быть опасны.

Даже поразительно, что с такой любовью можно написать книгу о злоупотреблениях в терапии - при этом без единой фальшивой ноты.

Это книга, в которой ясно написано, что эротический перенос - это попытка раненой детской части пострадавшего человека повысить свою значимость за счет своей сексуальной привлекательности. И что поэтому эротический перенос - всегда отчаянно детский. Что так бывает у людей, пострадавших от сексуализированных злоупотреблений.

Я знала, что сексуализированное поведение приемных детей всегда означает: был факт сексуального злоупотребления. Я думала, что у взрослых это личный выбор, но оказывается, это тот же ребенок во взрослом теле. В книге приведена прямая речь клиентки, у которой были романтические чувства к терапевту-мужчине: "хотя я уверена, что сама этого хотела, в то же время была какая-то часть меня, которая ужасалась происходящему". В точности так, как это бывает у детей (

Авторы очень вдумчиво разбирают механизм злоупотребления - когда терапевт закрывает свои дефициты, ощущая другого человека продолжением себя.

Это очень хорошая книга еще и потому, что в ней сказано: власть - это всегда искушение, для каждого первого терапевта, исключений нет. Это - базовый соблазн профессии терапевта и ее основной риск. Единственный способ противостоять этому соблазну - поддерживать отношения хотя бы с одним человеком, который тепло к вам относится и который скажет вам, когда вас понесет.

(Добавляю от себя - судя по тому, каким сильным соблазном является власть терапевта и как мало об этом говорится, масштаб злоупотреблений огромен - и это похоже на то, как ранний Фрейд случайно открыл крайне высокую распространенность инцеста, но, столкнувшись с резко негативной реакцией профессионального сообщества, закрыл свое открытие, объявив рассказы пострадавших фантазиями. Я не знаю, что делать с таким количеством злоупотреблений - кроме как говорить о них открыто, и о том, что люди злоупотребляют из непонимания себя и того, как это влияет)

Это книга о том, что правила в терапевтических отношениях - не просто нудный регламент, чтобы сделать жизнь более пресной. Они нужны ради безопасности клиента и терапевта.

И еще это книга о том, что в отношения нужно уметь – и это получится, если не бояться в них идти и отслеживать свое влияние, задавая себе вопрос «а что потом?» и "точно ли весь (вся) я этого хочу?".

Это книга о том, что в терапии мы связаны - да, связаны клиент и терапевт, оба зависим друг от друга. В реляционном психоанализе есть идея, что если клиент поймет, насколько он влияет на терапевта, то само это понимание будет очень терапевтично. Да, взаимозависимость - это база любых близких отношений, в том числе терапевтических.

О том, что влияние терапевта на клиента огромно. Автор книги, Евгения Авдеева, пишет, что она не думала, что она сильно влияет на клиентов до тех пор, пока ее собственный терапевт с целью сделать ее более независимой заблокировал ее во всех соцсетях. Она не стала более независимой, наоборот. Она не стала даже более чувствительной к потребности клиентов в ней - случившееся ее ожесточило. Ей помогла восстановиться поддержка друзей, сообщества и личная терапия.

Это книга, в которой впервые простым ясным языком написано, что такое любовь (нет, это не основа для злоупотреблений).

"Когда привязанность достигает уровня любви, образ другого в нашем сердце становится наконец постоянным. Теплым, ярким, всегда присутствующим, живым отпечатком другого человека в самой глубине нашего сердца. И тогда, даже если нам придется его утратить или просто расстаться на время, ощущение связи не пропадает".

Это книга с благодарностью клиентам, которые открыто делятся своим опытом. Потому что только такие истории - а также личный клиентский опыт - помогают понять, а что же такое терапевтические отношения, как они влияют?

Советую всем.

Так как под постом о книге Пита Уокера было обсуждение, что помогает и что не помогает на разных стадиях восстановления от кПТСР, я написала пост о том, что у человека могут быть разные задачи - в зависимости от того, какую стадию он проходит.

Я основываюсь на стадиях, которые выделяет Джудит Герман в книге "Травма и восстановление": обеспечение безопасности, реконструкция и оплакивание травмы, восстановление связей. Я описываю их очень конспективно, чтобы уложиться в формат телеграм-поста. В итоге музыка Джудит Герман, слова народные)

КПТСР: СТАДИИ ВОССТАНОВЛЕНИЯ

1️⃣ Безопасность.

Со мной было очень плохое. И для начала мне нужно знать: мне не причинят вреда.
Но знаки возможной угрозы - для всех разные.

Если я как клиент понимаю, что влияю на терапевта – мне от этого хорошо или плохо? Мне важно знать, что терапевт меня не сожрёт, как это делали все люди до него - или почувствовать, что я не один?

Должны ли у клиента и терапевта совпадать ценности - или терапевт обязан держать свои взгляды при себе, подальше от клиента? ("это технически невозможно" - "ну и что, пусть старается")

Что с травмой - сразу прорабатывать? Или сначала стабилизировать состояние? "Ноги не нужны. - Хорошо так говорить, когда они есть. - Хорошо." Если навыков справляться с состоянием нет - конечно, они нужны.

Что делать во флэшбэке?

Если я буду во флэшбэке - терапевт даст мне дополнительное время и контакт между сессиями? Это - тоже про безопасность.

Терапевт даёт явные знаки, что меня тут будут беречь тем способом, который нужен мне лично – в разумных пределах.

Одинаково для всех работают на безопасность все чеклисты про тело: вы ели? Спали? Отдыхали? Получаете нужное лечение?

2️⃣ КТО Я? (реконструкция и оплакивание травмы)

Знаю, что я в безопасности - но чувствую себя не ок. Что происходит?

О том, что со мной, говорят чужие истории. Книги про людей, выросших в дисфункциональных семьях. Если кПТСР не связан с детством - тексты про опыт подобной травматизации.

Все это помогает идентифицировать привычный опыт как травматический и отделить его от себя.

Это не я - не ок. Это то, что со мной было - не ок.

Это - моя рука. Это - моя нога. А это - воронка от снаряда.

Терапевт обозначает воронку от снаряда как воронку от снаряда - а не как часть пейзажа.

Как недопустимое.
Не "давайте подумаем, какое детство было у того, кто запустил этот снаряд, и мог ли он действовать по-другому".

Признание ущерба другими людьми - вне терапии. Все формы "Me too" - обнародования "это было и так нельзя с людьми".

Зло существует, и оно должно быть названо злом.

Важна способность терапевта сочувствовать - потому что за осознанием "случилось-недопустимое-и-это-нельзя отменить" - приходит горе.

3️⃣ ЧТО Я ВЫБИРАЮ? (восстановление связей)

О травме и дисфункциональных семьях я уже знаю больше, чем средний терапевт (а может, я и есть терапевт). Раньше это помогало - но сейчас нужно что-то еще.

И тогда кПТСР из инсайта превращается в проект.

Из "это было со мной" - в "я со всем этим живу и действую в настоящем".

Как если бы я взял(а) из детдома ребенка, который орет, тоскует и не спит ночами, не хочет на море, а хочет чего-то непонятного - а я не могу по этому случаю поставить на паузу свою взрослую жизнь, - и ребенка этого запереть дома, чтоб не мешал, тоже не могу.

Как я иду работать, когда у меня четверо таких внутренних детей - каждый из них что? А я что? А они что? А в отношения я как иду?

Много метапозиции - я вижу свои части именно как части.
Очень много действий.

Что я делаю со своей внутренней командой - и что я делаю во внешнем мире, когда я уже знаю, что эта команда есть? Если среди них всегда есть и кто-то ужасно уязвимый, и тот, кто готов объявить злу крестовый поход, и тот, кто вычеркнул это из своей жизни, чтобы выжить, и тот, кто за счастье для всех, и кто угодно ещё.

Как я - со всеми своими частями - обхожусь с другими людьми?

Не только "как влияет на отношения мое кПТСР" - а "что я выбираю".

Не просто "я открыл(а) в себе уязвимость и хочу, чтобы окружающие ее учитывали".
А "как я действую - учитывая свою уязвимость и уязвимость других людей".

Я чувствую связь с собой, миром и другими людьми. И когда теряю ее, то могу снова восстановить - сам(а) или с помощью терапевта.

Не уверена, что это можно считать финалом. Скорее это просто жизнь.

О которой я уже знаю много - и одновременно я ничего не знаю.

All the things I've done and seen
Still, I don't know what life means

All the people living in, living in the world today
Reunited by our love, reunited by our pain
All the things that I've done and I've seen
Still, I don't know, don't know what it means

ЧЕК-ЛИСТ: ТЕРАПЕВТ МОЖЕТ РАБОТАТЬ С КПТСР

• Есть профильное образование.

• Разделяет базовые знания о травме:
• КПТСР - это не обязательно яркие флэшбэки и бурные чувства
• КПТСР - это не только последствия детства или рабства, но и любых длящихся тяжёлых обстоятельств
• Комплексная травма всегда сопровождается структурной диссоциацией
• Иногда я (терапевт) говорю с частями клиента, а иногда части клиента говорят со мной

• Учился нескольким психотерапевтическим подходам.

• Может работать не только с детством, но и с актуальными проблемами, не сводя их к детству.

• Между вами есть письменный или устный контракт – договоренность о том, как проходит психотерапия – который вы обсуждаете и, если нужно, меняете. В том числе вы договариваетесь, если нужно: о дополнительном времени сессий, дополнительных созвонах, гибком графике сессий и т.п.

• В контракте нет необоснованно ограничивающих свободу клиента пунктов (не ходить к другим терапевтам; не читать статьи терапевта; если клиент опоздал на сессию больше чем на 15 минут, она не проводится; нужны завершающие встречи; не рассказывать где-либо о том, что происходит в индивидуальной терапии, и т.п.)

• Внимательно следует за клиентом в терапии: ищет то, что подойдет именно этому клиенту. Не оказывает на клиента давление в терапии, - требуя ответить на вопрос или выполнить технику, если клиент отказывается.

• Вы чувствуете, что терапевт говорит с вами и о вас

• То, что вы приносите в терапию, терапевта затрагивает, но не разрушает

• Терапевт запрашивает обратную связь, и если нужно, что-то меняет в терапии

• Готов обсуждать то, что между вами происходит, причем после обсуждения ваше взаимодействие улучшается.
🚩 Огромный красный флаг: реакция на попытку прояснения «ну да, я лажаю, все лажают, и что?!»
🚩 Небольшой красный флаг: «психологи тоже люди».

• Искренне извиняется, если ошибается

• Переспрашивает, если не знает или не понимает

• Обозначает травматичные обстоятельства как вред, не пытаясь их оправдать или нормализовать

• Явным образом сочувствует тяжёлым обстоятельствам в жизни клиента

• Ведёт себя аутентично, не производит впечатления искусственности. Не пытается сделать вид, что он является тем, кем он не является («я никогда не осуждаю людей», «я не злюсь на клиентов»)

• Признает свой вклад в происходящее в терапии. Не пытается объяснить сложности в терапии исключительно особенностями клиента («ты не хочешь выйти из позиции жертвы», «это перенос»).

• Автономен: не вписывает клиента в дополнительные отношения (обучение, группа поддержки, совместные проекты, дружба, романтические отношения, совместный быт, и т.п.). Не работает в долг, не предлагает оплатить сессии пакетом, не работает «по бартеру» («я тебе - терапию, ты мне – еще что-то полезное») – так как все это создает дополнительную зависимость клиента от терапевта. Не требует от клиента отзывов, извинений, благодарности, понимания своих обстоятельств.

• Согласен с тем, что люди в близких отношениях связаны и заботятся друг о друге по своему выбору. Не разделяет контрзависимые идеи: «всегда лучше справляться самостоятельно». Может принять как благодарность, так и извинения клиента.

• Способен образовывать прочные связи с другими людьми

• Быстро (в течение нескольких минут) возвращается в терапевтическую позицию, если он из нее вышел

• Не пытается повлиять на жизненные выборы клиента - если эти выборы не связаны с угрозой жизни и здоровью.

• Не делит людей на хороших и всех остальных ни прямо, ни косвенно
🚩 красные флаги: «никакой помощи посткомбатантам ни от кого», «клиент должен сам сообщать о своих потребностях, а не психолог о них догадываться»

• Если гуглить по его имени и фамилии, вы не находите сразу несколько негативных отзывов

Что не важно при выборе терапевта: хорошо пишет, переводит; имеет много подписчиков в любой соцсети, работает 10, 20, 30 лет; имеет ученую степень, имеет много публикаций; занимается обучением.

Если чего-то не хватает - дополните в комментариях?

Про травму и исцеление. Отрывок из мультфильма «Кирику и колдунья» (Kirikou et la Sorcière, 1998).

Есть колдунья Кара́ба, она терроризирует деревню ни за что, жители деревни считают, что она съела всех мужчин. Есть ребенок, его зовут Кирику́, он узнаёт, что колдунья – пострадавшая, и ей нужно помочь – и помогает.

История колдуньи (реконструкция обстоятельств травмы) и то, как ей помогает Кирику (младшая версия) – на видео.

Что хорошо в этом видео - очень ярко показано, насколько младшая версия субъектна. Обычно при кПТСР люди чувствуют в себе пострадавшего ребенка, а тут такой прямо двигатель жизни)

(Оказывается, что мужчин Караба не съела, а превратила в неживые предметы, и они оживут и вернутся в деревню. Этого в отрывке нет, просто интересный момент про отношение к живым как неживым в результате травмы)
Ну и колдунья утратила свое колдовское могущество и стала жить в деревне.