. “Я выбираю, я выбирала, я выбрала…”
Иногда я сижу и думаю: а что, если почти всё в моей жизни — не мой выбор?
Я — та, кто говорит другим про свободу воли, осознанность, путь. А потом ловлю себя на том, что в девятом классе не смогла сказать "нет", когда папа сказал: "Танцы – это не профессия, надо в институт". И это была первая точка невозврата.
С тех пор я выбирала из доступного. Из одобренного. Из того, что впишется в «как надо». И я до сих пор уверена, что Алла Духова живет мою жизнь. А я не танцую…
Были, конечно, вспышки — когда хотелось рвануть, уйти, всё снести. Но что-то внутри будто останавливало: тёплое, родное, липкое. Что-то, что шептало: «Ты не имеешь права». Или: «Ты всё испортишь». Или, хуже всего: «Ты уже выбрала».
И я выбирала дальше. Шведский, мать его, стол.
А потом стала учить других, как выбирать. И вдруг поняла — учу не тому, чему хотела. Не танцам) А тому, как распутывать узлы.
И может, единственный настоящий выбор — это признать: многое было не моим.
Но теперь — стало моим.
Я сделала то, чего мне так не хватало тогда- четкий план жизни с ответами на самые важные вопросы. Вы, видимо, еще не поняли, что можете его получить. А он вот - узнать свою Судьбу.

Архив. Многабукв(
Посвящается всем, пережившим непоправимые потери
В маленьком государстве, затерянном на карте, однажды случилась беда, к которой никто не мог быть готов. Прямо в сердцевину городского храма, любимого и древнего, упал метеорит. Он пробил купол, прорезал каменный пол и исчез во тьме подземелья, оставив зияющую дыру размером с отчаянный крик. Для жителей это стало не просто разрушением святыни — их мир на какое-то мгновение перестал иметь смысл.
Когда первый ужас схлынул и слёзы высохли, люди собрались с силами: храм должен жить, иначе погибнет сама душа города. Они привозили землю телегами, ведрами, даже занавесами, снимали двери с домов, лишь бы засыпать зияние. Но дыра оказалась бездонной: вся принесённая земля исчезала, будто втягиваемая гигантским чёрным сердцем. А вскоре из пустоты потянулся удушливый газ — невидимый, липкий, оставляющий металлический привкус страха. Он полз по улицам, проникая в открытые окна, разъедая краску на иконах, лишая людей сна и веры.
Город постепенно вымирал. Паломники больше не приезжали, лавки закрывались, молитва смолкла. Те, кто мог, бежали прочь, оставляя дома и воспоминания. Самые стойкие ходили по широкой дуге, лишь бы не встречаться взглядом с храмом-призраком, потому что там, среди оплывших свечей и пыли, стояла бесконечная бескожая боль.
Но одна женщина — пожилая служительница, чьи руки помнили холод золочёных подсвечников и тепло сотен свечей — не смогла уйти. Для неё храм был домом, а дом не бросают, даже когда он трещит по швам. Оставшись почти в одиночестве, она мыла пол, хотя полов не было, протирала стены, хотя штукатурка осыпалась, и каждый вечер ставила лампаду на самый край бездны, словно надеялась осветить её дно.
Ночь за ночью газ сгущался. Он жёг глаза и лёгкие, но женщина упорно открывала двери: «Если погибну, — думала она, — погибну здесь». И вот однажды, когда усталость и отчаяние стали тяжелее тела, она опустилась на колени у воронки. В руке горела тонкая церковная свеча — последний знак того, что во тьме ещё теплится жизнь. Она не собиралась никого спасать; хотела лишь исчезнуть вместе с храмом, чтобы не видеть, как он умирает.
Но едва пламя коснулось зыбкого воздуха, нельзя было понять, кто вдохнул кого — газ ли свечу, или свеча газ. Раздалось сухое «фуух», и в небо вырвался столб огня, осветивший кривые улочки и брошенные балконы. Вонь испарилась, как дурной сон, а вокруг сразу стало теплее, будто долгий зловещий выдох обернулся спасительным вдохом. Женщина отшатнулась, одежда вспыхнула, и всё же она не бросила свечу: держала её, пока пламя не успокоилось и не стало ровным, похожим на мерцание огромной лампады.
Утро застало горожан у храма. Там, где вчера была чёрная пасть, горел высокий, но спокойный огонь — живой, мягкий, будто дышал вместе с ними. Люди подходили близко: кто-то грел руки, кто-то плакал, а у кого-то, как потом рассказывали, впервые за много месяцев зашевелились губы в молитве. На месте бывшей дыры теперь бил источник света и тепла.
С огнём в город вернулись иные запахи — свежего хлеба, мокрой земли после долгожданного дождя, детского мыла. Первыми распахнули створки пекари: хлеб поднимался быстрее в тёплом воздухе. Затем приехали торговцы, за ними паломники, и площадь снова наполнилась голосами. Храм, хоть и пробитый навылет, обрёл новую жизнь: у входа поставили кованую ограду, чтобы никто случайно не упал в огонь, и первые свечи загорелись от его языка.
С тех пор очаг никогда не гас. Одни называют его вечным пламенем, другие — сердцем города. Но каждый знает: в нём сплавлены страх и надежда, тьма и свет.👇🏼👇🏼👇🏼

Что стало со старой служительницей, навсегда останется тайной. Одни клянутся, что видели её силуэт в танце пламени: будто она горит, не сгорая, как древний терновый куст. Другие уверяют, что именно её руки каждое утро подбрасывают маленькие поленья в бездонный очаг, чтобы огонь не иссяк. А может, она ушла по тихой улочке, растворилась в сумерках и теперь живёт простым именем на устах молящихся. И, возможно, именно так и должно быть: ведь иногда тот, кто дарит свет, сам остаётся лишь отблеском, тихим шёпотом о том, что любое горе можно пережить — по-разному, но обязательно до конца.
2016г.

Фэйсбук напомнил пост 2016 года.
Куда я собиралась пойти учиться - не помню) а фото 2016 года…

Год начался тревожно. Будущее неопределенно, информация вокруг противоречивая. С момента окончания школы и вступления во взрослую жизнь, я живу в эпохе перемен. единственная постоянная - это изменения. Звучит странно, но это факт. Возможно, именно гибкость позволила выжить и не сломаться. И крепкий стальной трос внутри этой гибкости, который мама называла "царем в голове", а я называю характером. Менялись люди вокруг, президенты, курс валюты, города, прическа, ценности. Изменилось отношение к жизни, к смерти, к любви, к работе. Жизнь больше не кажется ожиданием праздника, смерть стала знакомой, а любовь стала пугать, а не манить, работа больше не панацея.
К чему это я все?...
Есть то, что осталось неизменным. Необходимость жить дальше, потребность искать поддержку и обретать направление. Мир больше не ограничен материальным знанием, душа сконцентрировалась во Внутреннем ребенке, а Бог стал влияемой постоянной. Я больше не боготворю психологию, дорожу дружбой и, обжигаясь, стараюсь удержать любовь в ладонях. Я больше не готова давать этому миру спасение, я могу только быть. Быть собой, жесткой, доброй, открытой, неприступной. Еще множество прилагательных. Я поняла, что не смогу спрятаться, не смогу замолчать, не смогу стать величественной, как хотелось в детстве. Я по-прежнему буду куда-то стремиться и увлекать за собой тех, кто готов мне верить. И по-прежнему буду удивляться этому. Мне по-прежнему будут советовать не открывать свою душу, а я буду отвечать, что секреты гниют и воняют, а я чувствительна к запахам.
И я хочу учиться. Я поняла это сегодня утром. Я отчетливо осознала, что только познание спасет от любого кризиса. Теперь надо выбросить старое и привычное. Мир совершенно непознан, так же как и собственная душа. Опять "в первый класс". Пусть с сединой вместо бантиков)....

Самодостаточная, значит — одинокая. Просто скажи честно.
«Я и без мужчины прекрасно справляюсь».
Да ты что. Справляешься.
Ты ещё расскажи, как сама себе даришь цветы, варишь кофе по утрам и держишь себя за руку, когда скручивает от тоски.
Я много лет слышу этот бред в разных упаковках.
«Я выбираю одиночество».
«Я хочу быть одна, чтобы лучше узнать себя».
«Я в ресурсе, мне никто не нужен».
Сценарий «ни от кого не завишу» — один из самых изысканных видов бессознательной капитуляции.
Ты не выбираешь быть одна.
Ты выбираешь не испытывать унижения от отказа.
Ты не развиваешься. Ты закапываешься.
Ты не в ресурсе. Ты в эмоциональной анафилаксии.
А главное — ты врёшь. Себе.
Если бы тебе правда было хорошо, ты бы не писала об этом посты.
Не убеждала подписчиков и подруг, что «партнёр — это бонус, а не необходимость».
Ты бы просто жила.
Но нет.
Ты рассказываешь, что тебе хорошо.
И именно в этом слышно: тебе плохо.
Знаешь, как я это узнала?
Я там была.
Я тоже говорила: «лучше быть одной, чем с кем попало».
Но по-настоящему ключевое слово в этой фразе — «попало».
Потому что я уже выбирала по сценарию.
И попадала.
И после этого решала: всё, теперь я не дамся. Я буду как лёд. Красиво, автономно, гордо.
И знаешь, чем это закончилось?
Полнейшей изоляцией.
Даже не физической. А глубинной.
Когда вроде бы всё хорошо — но никто не дотрагивается.
Потому что ты сияешь, но не зовёшь.
Ты выкладываешь фото — но не создаёшь пространство, в которое хочется прийти.
Ты всё время в позиции «а я посмотрю, кто меня достоин».
А на деле — просто боишься показать, что нуждаешься.
Ты ведь помнишь, что нас за это стыдили?
Стыдили за то, что скучаешь. За то, что хочешь тепла. За то, что просишь.
Вот мы и выучили: хочешь — молчи.
Молчи красиво. С макияжем. С успехами. С новым курсом по осознанности.
Так вот.
Хочешь жить в сценарии «никто не нужен» — живи.
Но не называй это силой.
Это страх.
И чем быстрее ты его признаешь — тем быстрее у тебя появится шанс на настоящее.

Текст 2011 года. Я писала это для женщин 35-40 лет. Точнее, я писала после конкретной консультации , думаю не одной. ,Сейчас, когда мне гораздо больше, я не так категорична. Особенно к ровесницам, которым найти мужчину сегодня почти невозможно. Почти)

Иногда я завидую молодым. И нет, мне не стыдно.
Иногда я вижу девушку — красивую, быструю, ту, у которой всё «впереди».
Она ещё не знает, что не у всех «впереди» есть продолжение.
Что некоторые повороты оказываются тупиками.
Что даже у тех, кто «весь такой живой», — внутри может быть пусто.
Но я смотрю на неё — и завидую.
Завидую не коже, не талии, не легкости походки.
Завидую ощущению, что всё ещё можно изменить.
Что можно проснуться и решить: теперь я буду другой.
Теперь я уеду. Полюблю. Начну.
Теперь — возможно всё.
Я уже не верю в «всё».
Я верю в «вот это».
В то, что есть. В то, что могу.
Я не сжимаю время в кулак. Я смотрю, как оно уходит.
Иногда хочется взять этих девчонок за плечи и сказать:
"Ты не представляешь, как это скоро станет невозможным.
Как быстро ты окажешься на моём месте — и будешь смотреть на тех, кто пришёл после,
и сжиматься изнутри от этой странной смеси — нежности, зависти, печали и уважения.
Даже восхищения."
Я завидую не их молодости.
Я завидую себе — той, которая была ими.
Которая не понимала, что всё на самом деле — уже сейчас.
Что это и есть момент, за который потом захочется платить чем угодно.
Даже болью.
Я вспоминаю, как не любила своё тело, которое теперь вспоминается с благодарностью.
Как хотела быть понятной, нужной, правильной — там, где достаточно было быть живой.
Как боялась остаться одна — и в страхе делала себя неудобной.
Как торопилась быть взрослой — не зная, какой платой обернётся это «повзрослеть».
Я не хочу быть снова молодой.
Но я хочу, чтобы та, которая я была, знала:
тело не враг. желания — не слабость. страх — не повод остановиться.
что любовь — это не доказательство, а дыхание.
и что надо не бояться проживать — даже если смешно, глупо, нелепо.
Да, я завидую.
Иногда — до слёз.
Но больше — люблю.
Смотрю на них — и молча передаю то, что теперь знаю.
И пусть они не слышат.
Это всё равно — мой дар.
Из той глубины, где когда-то тоже была легкость.
И где теперь — мудрость с глазами, которые не боятся завидовать.
Знать бы раньше, то что знаю сейчас… Хотите?
Женский тренинг 19-21 сентября. Ставьте плюсик в комменты , скину ссылку на собеседование.

Иногда клиент остаётся в Жертве.
Не потому что слабый. А потому что так привычно. Так безопасно. Так «по-своему надёжно».
Три года ты рядом.
Ты слышишь одни и те же истории. Ты работаешь, смотришь в корень, мягко конфронтируешь, держишь поле.
А внутри — повтор, как старый плейлист:
«меня не выбирают»,
«я опять всё испортила»,
«мне страшно быть одной».
Ты знаешь, что Жертва — это не человек. Это часть.
Ты помнишь про контрперенос, про свою историю, про перенос на тебя роли Спасателя.
Ты умеешь держать это. Долго. Дольше, чем большинство.
Но однажды ты ловишь себя на мысли:
«я больше не верю в эту работу. И, честно? Меня тошнит».
Не от неё — от того, что она не двигается.
От бесконечной паузы.
От пассивного ожидания, что терапевт станет мотором.
И ты понимаешь: пришло время остановиться.
Потому что если терапия держится на твоей надежде — а не на её выборе — это уже не терапия.
Это — застревание. Для двоих.
И ты говоришь:
«Я не вижу движения. Я не чувствую готовности.
И я больше не могу быть рядом в роли, которая не двигает ни тебя, ни меня.»
Это — не предательство.
Это — граница.
Та, которой Жертва боится больше всего.
Та, которую ты обязана провести, чтобы остаться с собой.

Не все выйдут.
Не все выберут.
Но ты всегда можешь выбрать не быть тем, кто тащит чужую жизнь на своей спине.
Иногда профессионализм — это не додавить.
А отпустить.
Узнать свой Сценарий

Старение — это когда тебе уже не нужно выглядеть моложе. Нужно выглядеть собой.
Не девочкой. Не «богиней». Не иллюзией для разглядывания. А той, кто выжила.
Выжила в любви, в предательствах, в компромиссах.
И при этом не стала циничной. Или стала, но умеет это носить как шелковый платок, а не как бронежилет.
Да, кожа меняется. Морщины говорят «здесь было много смеха и боли».
Грудь опускается — чтобы ближе быть к сердцу.
Тело замедляется — потому что оно больше не торгуется, а выбирает.
Старение — это не про «прощание с молодостью».
Это про встречу с собой. Настоящей. И, возможно, впервые — свободной.
Девочки, дорогие! В этом году последний Женский тренинг. Подмосковье 19-21 августа. Места тают с каждым днем. Запись у @neurocolorlove8888

Друзья! Голосуйте за мой канал, это даст возможность постить истории!

https://t.me/boost/dalitalla

Спасибо!

Ссылка на Лабораторию судьбы и подробное описание в закрепленных постах. Просто поднимитесь в верх канала

Кафейное окно, в котором я увидела собственную усталость
Я сидела у большого панорамного окна — не потому, что люблю наблюдать за прохожими, а потому что в этот день у меня больше не оставалось сил разговаривать: после трёх лекций подряд, десятков посреднических «а вы задумайтесь, почему вам так важно…» и бесконечных уточняющих вопросов, от которых моя голова гудела, как старый трансформатор, мне хотелось единственного — чтобы мир существовал отдельно от меня, по возможности беззвучно.
Но вместо привычного потока безликих фигур моё внимание вдруг прилипло к невысокому, щуплому мужчине лет шестидесяти, который, должно быть, уже минут десять стоял на тротуаре напротив, беззастенчиво разглядывал отражение в витрине и нервно поправлял тугой узел серого шарфа: будто проверял, на месте ли он — тот самый узел, который, кажется, сжимал не шею, а дар речи.
Он сделал полшага вперёд, словно собираясь войти, потом остановился, оглянулся, будто надеялся увидеть того, кто подтолкнёт его к двери, выдохнул и отступил обратно, возвращаясь в точку, где и без того давно застыли его следы. И всё это время взгляд мужчина не оторвал от своего отражения: странное, застенчивое зеркало, в котором искажается не лицо, а решимость.
Я поймала себя на том, что мысленно уже достраиваю за него историю: наверняка вдовец — или разведён, чего хуже; одинокие выходные, давящая тишина квартиры, пиджак без плеча поддержки; пришёл, чтобы выпить кофе, заказав вслух только «эспрессо», а мысленно — комплект устойчивости, тепла и нескольких граммов человеческого внимания; но остановился, потому что в этом уютном зале, полном смеющихся людей, слишком легко почувствовать собственную неправильность, и тогда лучше остаться снаружи, там, где холод объясняет дрожь.
И пока он замерзал в собственном колебании, я почувствовала, как во мне всплывает то самое привычное движение — готовность понять, перехватить, подставить плечо, протянуть словесный плед: вот же он, незнакомец, которому, вероятно, чертовски нужно пару тёплых слов, пара фраз про «ничего страшного» и «проходите, здесь есть место».
Но вслед за первым импульсом поднялась утомлённая волна протеста: почему опять я? почему должен существовать автоматический «спасательный крюк», которым я зацепляю чужую растерянность, едва заметив её за оконным стеклом?
Я представила, как поднимаюсь, открываю дверь и киваю ему — да, пожалуйста, заходите, я понимаю; как он осторожно улыбнётся, скажет пересохшим голосом «спасибо», сядет напротив, начнёт оправдываться за свою нерешительность, а я, опередив, скажу, что всё это понятно, укажу на меню, помогу выбрать что-нибудь сладкое, а ещё минут через десять приму на себя первые тяжёлые куски его немой истории… И в этот момент, едва не поднявшись со стула, я почувствовала сердце — как вдруг тугой узел затягивается не на чьей-то, а на моей шее.
Я устала. Устала быть человеком, который каждое чужое колебание воспринимает как вызов, как обязанность, как доказательство собственной необходимости. Устала нести бесконечную дежурную готовность, словно карманный дефибриллятор: где-то рядом вновь остановилось чужое тепло, и я обязана запустить его током сочувствия.
Я сидела в кафе и поняла: если сейчас встану, это будет уже не сила, а старый рефлекс. Отказать себе в том, чтобы просто наблюдать, позволить этому мужчине пройти собственную дистанцию колебания — и, возможно, зайти, а возможно, нет.
Я медленно опустила взгляд в чашку, сделала глоток едва тёплого латте, позволила пенке коснуться губ и ничего не сказала. Когда через минуту снова подняла глаза, мужчины у окна уже не было: тротуар стал таким же анонимным, как раньше. И я почувствовала не вину, а тихий щелчок внутри — будто ещё одна застёжка на корсете чрезмерной ответственности разжалась.
Иногда самая трудная доброта — оставить мир справляться без тебя. Иногда самое громкое «нет» звучит в полном молчании. И иногда, чтобы услышать собственный крик души, достаточно просто никуда не вставать.
Узнать свой ➡️Сценарий

Это не я, это фэйсбук) (запрещенная Мета)
Копирую без правок. Видимо была очень зла)))
Карл пишет Кларе:

Иногда мы, психологи, мним себя писателями) Вот нашла свой старый рассказик)))
Не судите строго, был писан в самолете. Ну, вы понимаете...)

Ты спрашиваешь меня, Клава, как прошёл мой полет? Я тебе скажу. Половина самолёта была оккупирована сисястыми мамашами с их тюфячными мужьями, сопровождающими маленькие величества, одетые в дорогущие шмотки, которые, Клава, я до сих не могу позволить тебе купить. Они чувствуют себя королями.
Давайте проясним, что это значит-быть королём? Это ответственность за страну и кучу народа.
Вы когда-нибудь, мать вашу, ложились спать неся на себе ответственности больше, чем за собственную задницу? Вы хоть представляете себе это, так на минуточку?
А вы думаете, что король - это такой необремененный ничем балбес с короной на голове и слугой под рукой, в любой момент готовым утереть его слюни или вынести из под него горшок (потому как ходить в туалет далеко и лень)?
"Ты моя принцесса" превратилось не в достойную самооценку, как задумывалось, а в капризную избалованную маленькую дрянь, вопящую по любому поводу и в любом месте.
Ах, что вы-что вы, это же ребёнок, пусть растёт свободным и чувствует, что мир принадлежит ему! Нас вот в строгости воспитывали и мы теперь не вылезаем из кабинетов психологов.
И все из-за нашего строгого детства! И мы не будем такими родителями, как наши.
Мы будем прогрессивными, фрейдообразованными долбаками, находящимися под властью этих очаровательных тиранов, которым мы оставим планету и нашу старость. Вы серьезно хотите состариться на руках этих эгоистов?
Вы рассчитываете, что они позволят вам вести себя также свободно и непринужденно? Пердеть в кинотеатрах и размазывать кашу в ресторане по столу своими трясущимися старческими корявками? А они будут защищать вас и говорить "ну что, это же милый старикашечка, у него не было счастливого детства и мы не дадим вам лишить его счастливой старости"?
Вы все будете помещены в казарменные дома для старикашек с роботами-няньками, потому что ни одна живая душа к тому времени не захочет там работать ни за какие деньги.
Они будут звонить вам по скайпу, а лучше всего сделают свою электронную копию, с которой вы будете общаться как с живой, в полном маразме уверенные, что узнали как прошёл день у вашего замечательного сыночка-директора лично у него.
Они носятся по проходу, слушают свои айпады на полную громкость, играют друг с другом в волейбол через пять рядов, и им никто не делает замечания! Их папаши сидят, воткнув наушники в свои оболваненные головы, так будто они выполняют или уже выполнили свою миссию спасения человечества. И они, Клава, совершенно, не понимают, что делать с их выросшими сперматозоидами! Они смотрят на своих клав, ожидая указаний, как будто им три года и они сами никогда не меняли себе трусы.
А мамаши! Клава, они носят свои немолодые (а теперь не можно рожать до пенсии) сиськи с такой гордостью и достоинством, словно родить ребёнка - это изобрести элексир бессмертия и теперь патент принадлежит им, а они даже права на него продавать не будут! Цены пока не сложили!
Один мелкий негодяй толкал мое сиденье с дикими воплями. Когда я повернулся , строго посмотрел на него и грозно сказал "прекрати", он даже не повёл бровью. От такого взгляда, я бы Клава, в детстве я заболел бы энурезом. А он даже не расплакался.
Я решил, Клава, куда мы вложим наши деньги. В авиакомпании, которые будут делать бездетные рейсы.
Когда все изменилось, Клава? Я что-то пропустил...
#алладалит

Ссылка на ВАШ СЦЕНАРИЙ

Ссылка на ВАШ СЦЕНАРИЙ