В Барселоне работает «самый красивый центр обработки данных в мире» — в бывшей часовне Торре Жирона. Там, за каменными стенами, гудит гигантский стеклянный бокс с суперкомпьютером MareNostrum («наше море» с латыни).

Барселонский центр суперкомпьютеров (BSC) разместил машину в бывшем молельном зале «по практическим соображениям»: компьютер очень большой и тяжелый, ему нужно много места, причем в зале без колонн и со способностью выдерживать нагрузку в 44,5 тонны. На удивление, самым подходящим вариантом оказалась часовня, которую построили в XIX веке на территории каталонского Политеха, радикально реконструировали в 1940-е после Гражданской войны и законсервировали в 1970-е.

В 2005 году, когда вычислительный центр переезжал в здание, менять почти ничего не пришлось: укрепили грунт вокруг, построили «коробку», в которой проще охлаждать, и с тех пор лишь наращивают мощности. С помощью MareNostrum разнообразные исследования в астрофизике, генетике и климатологии, а простых смертных пускают с экскурсиями — знаю, что среди читателей есть подписчики из Барселоны, обратите внимание

Рудольф Михаэль Шиндлер в 1912 году написал в книге «Современная архитектура: программа» (Moderne Architektur: ein Programm):

«Первым местом для жизни была пещера. Первым домом — земляной холм. Строить означало: собирать и укладывать строительный материал [и] массу вокруг пустот для воздуха [и] жизни [и] пространства...»

Примечательно, что в 1911 году архитектор познакомился с работами Фрэнка Ллойда Райта — тот как раз издал "Wasmuth Portfolio", двухтомный альбом со 100 литографиями своих проектов, и благодаря этой книге об органической архитектуре американца узнали в Европе. Райт тоже очень любил идею дома как укрытия.

Потом Шиндлер, как и многие, эмигрировал в Америку, спасаясь от неразберихи межвоенного времени. Он устроился в студию к Райту, много путешествовал и писал Рихарду Нойтре (еще одному венцу, впоследствии уехавшему в США), что его восхищают древние глинобитные постройки индейцев юго-запада.

В вигвамах жили в лесах на севере и северо-востоке Америки — и, по-видимому, Шиндлера это тоже вдохновило. В начале 1930-х его клиентка Гизела Беннати попросила спроектировать небольшой загородный домик. Он создал необычную крышу, из-за которой дом походил на вигвам: ее стороны начинаются на уровне фундамента и сходится в форме буквы «А».

Теперь такую кровлю называют А-образной, а Шиндлера чтят как ее «изобретателя», хотя это и неправда — такие конструкции встречались еще в древние времена в Европе и Китае. Другое дело, что шиндлеровский дом популяризировал это решение, особенно в 1950-70-е. Теперь А-образные кровли до сих пор встречаются на турбазах и курортах.

Мадридский Музей Прадо начал год с заявления, что им не нужно еще больше посетителей. Дескать, в 2025-м к ним пришло 3,5 миллиона человек — абсолютный рекорд и значительно больше на квадратный метр, чем в Лувре. По мысли директора Прадо, Мигеля Фаломира, посещение музея не должно напоминать спуск в метро в час-пик. Как они будут претворять это на практике, пока непонятно — по-видимому, более строго контролировать тайм-слоты и делать больше тематических маршрутов, или по аналогии с тем же Лувром откроют филиалы в других городах Испании.

Идут в Прадо во многом ради этого триптиха — пожалуй, одного из самых мистифицированных полотен если не в истории живописи, то в Северном Ренессансе точно. Странно в нем все: смесь реального и фантастического, телесного и духовного, людского и звериного, кошмарного и прекрасного. И что это за голубые и розовые архитектурные сооружения — смесь готической архитектуры, природных кристаллов и алхимических аппаратов? Указывает ли она на то, что у Босха нет четкой границы между биологическим и архитектурным?

Быть может, дело в том, о чем говорится в статье о триптихе в энциклопедии Britannica: Босх «был пессимистичным и суровым моралистом, не питавшим иллюзий относительно рациональности человеческой природы и не верившим в доброту мира, развращенного присутствием в нем человека». Великий искусствовед Эрвин Панофский утверждал, что большую часть работ Босха мы вообще никогда не расшифруем: «Я не могу отделаться от ощущения, что истинная тайна его великолепных кошмаров и грез еще не раскрыта».

У ирландского витражиста Гарри Кларка из движения «Искусств и ремесел» в принципе много модерново-жуткого, эдакая смесь Васнецова и Бердслея. Но одна из самых пронзительных работ — вот этот витраж 1926 года. Первоначально его посвятили мужчинам, погибшим в Первой мировой войне; к окончанию работы панно стало памятником сестре-настоятельнице Марии из монастыря Святого Вильфрида, которая и заказала его.

Основан витраж на Пьете — классическом изображении Христа на руках Марии после снятия с креста. Образ тут не совсем типичный — обычно Богоматерь склонена над телом у подножья распятия, а здесь возвышается и вытянута в струнку.

В начале XXI века витраж выкупили и с тех пор выставляют в затемненном зале в Национальной галерее Ирландии в Дублине. Лично я не видела, но те, кто бывал в музее, говорят, что от этот взгляд — «Что же вы натворили?» — надолго приковывает внимание.

Сегодня у меня для вас внутренности нейтринного детектора «Супер-Камиоканде» в Японии. Я дважды гуманитарий и ничего в этом не понимаю, поэтому мне очень легко эстетизировать научные объекты — только посмотрите на эту технологичность и масштаб. Судя по тому, что пишут в интернете, с точки зрения функции это и микроскоп, и телескоп: с помощью него можно наблюдать за мельчайшими частицами и исследовать вспышки сверхновых и антиматерию. Для этого огромное помещение в форме цилиндра вырыли на глубине более километра в бывшей в цинковой шахте, заполнили 50 тысячами тонн сверхчистой (ультрачистой) воды, а на стенках закрепили 13 тысяч фотоумножителей.

Фото сделали во время ремонта в 2018 году: жидкость откачали, помещение подсветили (обычно там темно, чтобы фиксировать даже малейшие вспышки света)