О философии и внутренних смыслах кинематографа писали многие – от Ж.Делеза и З.Кракауэра до В.Беньямина, Ж.Бодрийяра и Ю.Лотмана. Но лишь недавно вышла книга «О кино» (М., 2016) Карла Дрейера, датского режиссера-новатора, одного из наиболее значительных мастеров европейского киноискусства. Дрейер глубоко и разносторонне подходит к кинематографу, рассматривая его, как новую философию языка и действия. Важнейшее завоевание кинематографа – способность к фиксации и формированию движения, то есть кино создает особый, незакрепленный образ, образ, лишенный места, а, значит, лишенный ценности. Так как одним из главных постулатов культуры всегда было соотношение места и вещи (порядок это когда вещь на месте), место делало вещь, образ сакральными, придавало им статус (одна и та же икона в музее и в храме это две разные иконы). Теперь же главным становится не сам образ, а его состояние, не статика, а движение. Также важно понимать, что кинематограф не является дубликатом реальности – он ее воссоздает. То есть создание кинематографа стало первым опытом виртуализации мира и именно благодаря кинематографу виртуальное оказывается не противопоставленным реальному, но становится его составной частью. То есть без кинематографа сегодня не было бы интернета.
Кинематограф стал первым видом искусства, который был невозможен без техники. Социальная потребность кинематографа была окончательно сформирована в конце позапрошлого столетия, но не могла быть удовлетворена в условиях существовавшей художественной культуры. Техника, которая занимала в социуме все больше места, до этого момента не участвовала в создании искусства, но теперь все меняется - она восполняет недостаток культуры. И текущие линии архитектуры модерна и кинематограф и фотография стали средством реализации возможностей техники (ещё через 50 лет техника станет необходимым условием возникновения рок-культуры).
Кроме того, кино стало, в значительной степени (впервые в такой значительной степени), развлекательным искусством, которое не предусматривает возможность осмысления череды впечатлений, так как между сюжетами картины нет пауз. В классической культуре действие и пауза необходимы друг другу («Тема судьбы» из первой части пятой симфонии Бетховена, «Утоли болезни» Львовского в исполнении хора архимандрита Матфея (Мормыля), «Средь шумного бала» Чайковского, садово-парковая архитектура и т.д.), чтобы полученное впечатление было осмыслено, осознано, уложено в память и сердце. Пауза это переход из одного состояния в другое, из одного завершенного сюжета в другой. Кинематограф в первые в истории искусства «обгоняет» впечатления, смешивает их, ведет, заставляет подчиняться своей логике и ритму (так же сейчас работает Интернет –обгон возможностей человека, как основной принцип, лежит в основе). Не случайно прошло некоторое время, прежде чем зрители привыкли к этому – в некоторых западных кинематографах были специальные люди с длинными указками, которые, водя последними по экрану, объясняли зрителям, что происходит. Кино стало первым видом искусства для масс, оно, в отличие от Рафаэля или Ренуара, доступно всем. Примечательно, что именно в кино человек впервые выступил, как потребитель искусства. До этого искусство потребляло человека (поэтому говорят «погружение в образ»), теперь же человек погружает образ внутрь себя.
Наконец, кино стало первым видом искусства, сблизившегося с политикой, стало ретранслятором национальных, политических, классовых идей. Наиболее ярко это видно на примере США, Германии, СССР. Нет никакого сомнения, что эстетический успех нацистского режима был невозможен без Лени Рифеншталь. Кино впервые позволило запечатлевать масштабные социальные события, а также дало возможность массам взглянуть на себя со стороны, то есть стало средством социальной организации.
Обо всем этом можно еще долго говорить, но лучше прочесть Дрейера, тем более, что это сборник статей и эссе.
Кинематограф стал первым видом искусства, который был невозможен без техники. Социальная потребность кинематографа была окончательно сформирована в конце позапрошлого столетия, но не могла быть удовлетворена в условиях существовавшей художественной культуры. Техника, которая занимала в социуме все больше места, до этого момента не участвовала в создании искусства, но теперь все меняется - она восполняет недостаток культуры. И текущие линии архитектуры модерна и кинематограф и фотография стали средством реализации возможностей техники (ещё через 50 лет техника станет необходимым условием возникновения рок-культуры).
Кроме того, кино стало, в значительной степени (впервые в такой значительной степени), развлекательным искусством, которое не предусматривает возможность осмысления череды впечатлений, так как между сюжетами картины нет пауз. В классической культуре действие и пауза необходимы друг другу («Тема судьбы» из первой части пятой симфонии Бетховена, «Утоли болезни» Львовского в исполнении хора архимандрита Матфея (Мормыля), «Средь шумного бала» Чайковского, садово-парковая архитектура и т.д.), чтобы полученное впечатление было осмыслено, осознано, уложено в память и сердце. Пауза это переход из одного состояния в другое, из одного завершенного сюжета в другой. Кинематограф в первые в истории искусства «обгоняет» впечатления, смешивает их, ведет, заставляет подчиняться своей логике и ритму (так же сейчас работает Интернет –обгон возможностей человека, как основной принцип, лежит в основе). Не случайно прошло некоторое время, прежде чем зрители привыкли к этому – в некоторых западных кинематографах были специальные люди с длинными указками, которые, водя последними по экрану, объясняли зрителям, что происходит. Кино стало первым видом искусства для масс, оно, в отличие от Рафаэля или Ренуара, доступно всем. Примечательно, что именно в кино человек впервые выступил, как потребитель искусства. До этого искусство потребляло человека (поэтому говорят «погружение в образ»), теперь же человек погружает образ внутрь себя.
Наконец, кино стало первым видом искусства, сблизившегося с политикой, стало ретранслятором национальных, политических, классовых идей. Наиболее ярко это видно на примере США, Германии, СССР. Нет никакого сомнения, что эстетический успех нацистского режима был невозможен без Лени Рифеншталь. Кино впервые позволило запечатлевать масштабные социальные события, а также дало возможность массам взглянуть на себя со стороны, то есть стало средством социальной организации.
Обо всем этом можно еще долго говорить, но лучше прочесть Дрейера, тем более, что это сборник статей и эссе.
Каждый из нас бывал в музее и не по одному разу. И, вероятно, многие, придя, по выражению Саши Черного «за полтинник щупать вечность за бока», ощущали скуку или даже тоску. Почему? И оттого, что «все это» посмотреть все равно нельзя, и оттого, что нельзя ни до чего дотронуться, объяснения на табличках мало что объясняют, а у смотрителей во взгляде читается невысказанный вопрос «и что вам дома не сидится», перекликающийся с вашим собственным вопросом: «что будет, если я это не посмотрю?»
Дискуссия о целесообразности музеев в том виде, в котором они существуют, в отечественном интеллектуальном пространстве была начала еще сто лет назад знаменитыми П.Флоренским и Н.Федоровым. Именно тогда впервые стал ощущаться кризис «музея новоевропейского типа», музея-коллекции. Позднее делались попытки создать новый тип музея и среди этих попыток нам наиболее удачными представляются две: музей Геологического Управления Центральных Районов (музей - научный кабинет), созданный классиком отечественной палеонтологии П.А.Герасимовым в 1970-е годы. И «Музей Библии», созданный в Иосифо-Волоколамском монастыре известным церковным историком, архимандритом Иннокентием (Просвирниным) в 1990-е – музей, в котором все можно было брать в руки. Ни тот ни другом музеи не дожили до нашего времени (на их месте сегодня существуют симулякры, оболочки), но, таким образом, мы понимаем, что кризис музея, как такового, возник не сегодня.
Что такое музей, особенно в наше время? Как и все вокруг, музейное пространство деформируется, теряет изначальные смыслы. Принципиально иной стала и публика. Музей всегда был особым пространством истории и культуры (одна и та же икона в храме и музее это две разные иконы), способом выстроить особый мир на основе той или иной концепции, но сегодня это видно даже «невооруженному» глазу. Сегодня экспонаты в пространстве музея утрачивают свое сугубо материальное значение, становясь комплексом значений, точкой схождения различных плоскостей культуры: исторической, эстетической, прагматической, функциональной, этической… Если следовать Р.Барту («От произведения к тексту») в наши дни произведение воспринимается как текст, артефакт исчезает, как нечто цельное и на смену наглядности приходит множественность смыслов, присущая тексту.
Произведение теперь обладает меньшей ценностью, чем его контекст. Здесь важно понимать, что произведение уже есть, а текст является деятельностью, процессом. И если текст (письмо) осуществляет коммуникацию между прошлым и будущим, то это же делает и музей, меняясь так же, как знамение текста. Параллельно развивается интерес к подлинности, к общепризнанным шедеврам, виртуальная составляющая экспозиции, которая, казалось, еще немного и вытеснит подлинник, отступает на второй план. И если еще 10 лет назад Дюшана и Рафаэля было принято уравнивать в художественном пространстве, то теперь растет потребность непосредственного контакта с произведениями, художественная ценность которых неоспорима для всех, чьи фамилии не Кулик, не Гельман, не Ротко и не Херст.
В этих стремительно меняющихся условиях нужно заново учиться ходить в музеи. Для этого книга Йохана Идема «Как ходить в музей. Советы о том, как сделать посещение по- настоящему запоминающимся» (М., 2016). Книга предлагает новые правила поведения в художественном музее и показывает, что в музейном этикете продиктовано здравым смыслом, а что - его отсутствием. Обычная концепция поведения в музее - «иди медленно, но продолжай идти», - едва ли себя оправдывает. Эта книга показывает, как сойти с проторенной дорожки и взять инициативу в свои руки, как сделать музейных смотрителей своими союзниками, как научиться отличать хорошее искусство от плохого, почему нужно прислушиваться к детям, когда они судят об искусстве. «Как ходить в музей» убедительно демонстрирует, что для похода в музей нужно быть творческим, креативным человеком, не ожидающим, что он идет на готовое. Ведь в конечном счете музей это то, что вы себе представляете.
Дискуссия о целесообразности музеев в том виде, в котором они существуют, в отечественном интеллектуальном пространстве была начала еще сто лет назад знаменитыми П.Флоренским и Н.Федоровым. Именно тогда впервые стал ощущаться кризис «музея новоевропейского типа», музея-коллекции. Позднее делались попытки создать новый тип музея и среди этих попыток нам наиболее удачными представляются две: музей Геологического Управления Центральных Районов (музей - научный кабинет), созданный классиком отечественной палеонтологии П.А.Герасимовым в 1970-е годы. И «Музей Библии», созданный в Иосифо-Волоколамском монастыре известным церковным историком, архимандритом Иннокентием (Просвирниным) в 1990-е – музей, в котором все можно было брать в руки. Ни тот ни другом музеи не дожили до нашего времени (на их месте сегодня существуют симулякры, оболочки), но, таким образом, мы понимаем, что кризис музея, как такового, возник не сегодня.
Что такое музей, особенно в наше время? Как и все вокруг, музейное пространство деформируется, теряет изначальные смыслы. Принципиально иной стала и публика. Музей всегда был особым пространством истории и культуры (одна и та же икона в храме и музее это две разные иконы), способом выстроить особый мир на основе той или иной концепции, но сегодня это видно даже «невооруженному» глазу. Сегодня экспонаты в пространстве музея утрачивают свое сугубо материальное значение, становясь комплексом значений, точкой схождения различных плоскостей культуры: исторической, эстетической, прагматической, функциональной, этической… Если следовать Р.Барту («От произведения к тексту») в наши дни произведение воспринимается как текст, артефакт исчезает, как нечто цельное и на смену наглядности приходит множественность смыслов, присущая тексту.
Произведение теперь обладает меньшей ценностью, чем его контекст. Здесь важно понимать, что произведение уже есть, а текст является деятельностью, процессом. И если текст (письмо) осуществляет коммуникацию между прошлым и будущим, то это же делает и музей, меняясь так же, как знамение текста. Параллельно развивается интерес к подлинности, к общепризнанным шедеврам, виртуальная составляющая экспозиции, которая, казалось, еще немного и вытеснит подлинник, отступает на второй план. И если еще 10 лет назад Дюшана и Рафаэля было принято уравнивать в художественном пространстве, то теперь растет потребность непосредственного контакта с произведениями, художественная ценность которых неоспорима для всех, чьи фамилии не Кулик, не Гельман, не Ротко и не Херст.
В этих стремительно меняющихся условиях нужно заново учиться ходить в музеи. Для этого книга Йохана Идема «Как ходить в музей. Советы о том, как сделать посещение по- настоящему запоминающимся» (М., 2016). Книга предлагает новые правила поведения в художественном музее и показывает, что в музейном этикете продиктовано здравым смыслом, а что - его отсутствием. Обычная концепция поведения в музее - «иди медленно, но продолжай идти», - едва ли себя оправдывает. Эта книга показывает, как сойти с проторенной дорожки и взять инициативу в свои руки, как сделать музейных смотрителей своими союзниками, как научиться отличать хорошее искусство от плохого, почему нужно прислушиваться к детям, когда они судят об искусстве. «Как ходить в музей» убедительно демонстрирует, что для похода в музей нужно быть творческим, креативным человеком, не ожидающим, что он идет на готовое. Ведь в конечном счете музей это то, что вы себе представляете.
Поговорим об истории. Как науке. Сегодня эта наука - привал дилетантов, и всяк - от Мединского до Задорнова - ведёт себя с ней с уверенностью уличного ловеласа, убеждённого в том, что нет женщин, которые не отдаются - есть мужчины, которые не могут взять. Если же говорить серьёзно, то история одна из самых прикладных наук, напрямую связанная с обстоятельствами жизни, феноменами общественного бытия. Поэтому "история истории" невозможна - восприятие истории, ее ощущение (наличие "инстинкта истории" очень важно) напрямую связано с базовыми социальными, ментальными концептами. Почему сегодня у России почти нет истории? Во-первых, нет глобального, государственого представления о месте России в современном мире. Германия – это машины. Италия и Франция – это красивый образ жизни. Япония – электроника. США – технологии. Что такое Россия, с чем она ассоциируется в современном мире, каково ее место в нем? Внятных ответов на эти вопросы пока нет, как нет и стратегического видения места России в мире.
Общество стратифицировано, нет общей платформы и идеологии (а история всегда идеологична). Поэтому у каждого страта свои представления об истории, ее приоритетах. И идеология каждого страта закономерно уже и мельче, чем идеология государственная (которой нет) и даже в совокупности все эти локальные идеологии дают не яркую палитру мнений, а «смазанную карту будня», которая никак не напоминает карту государства. Вместо истории сегодня есть навязанное СМИ бессмысленное «стремление к достижению исторической правды» без внятного представления о том, что такое «историческая правда». Кроме того, часто отсутствует способность к осмыслению того, что считается этой «правдой» и, главное, адекватному восприятию этой «правды», если вдруг она не соответствует ожиданиям. Поэтому этот ключевой вопрос каждый решает по-своему.
Кроме того, нет четкого определения и понимания цели истории. К чему она стремится? Информировать? Учить? Воспитывать? На эти и десятки других вопросов ответов нет, а тем временем история заменяется историями, мифами, научными имитациями, вызывающими в памяти Степана Трофимовича Верховенского, «защитившего блестящую диссертацию о возникшем было гражданском и ганаеатическом значении немецкого города Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех обстоятельствах и неясных причинах, почему это значение совсем не состоялось».
Нет истории - нет историков. Носителей и хранителей истории. Врачевателей мысли и чувства, знающих, когда, кому и сколько истории потребно, чтобы в одном случае удовлетворить простое любопытство, а в другом разрешить тяжелую мировоззренческую проблему. Дать ориентир, зажечь, перефразируя М.Зощенко «хотя бы небольшой, вроде лучины, фонарь, при свете которого некоторым людям стало бы заметно, что для них хорошо, что плохо, а что посредственно». Нет понимания, как вернуться к истокам, с чего начать, чтобы понять, что такое настоящая история и как ей пользоваться в обычной жизни.
Попробуем предложить книгу, которая играет роль исторического букваря, инструкции для сборки исторического мышления. Эта книга та самая печка, от которой должен плясать всякий, кто хотел бы увлечься историей и вообще понять, как все в ней работает. Она написана знаменитым французским медиевистом Марком Блоком. Находясь в оккупированном фашистами Париже, не имея книг и документов, Блок пишет свою последнюю книгу, которая стала признанием в любви к предмету его интеллектуальной страсти и не случайно именуется "Апологией истории". Он чувствовал , что дни его сочтены и действительно, в марте 1944 года он, как участник Сопротивления, был арестован гестапо, выдержал пытки и 16 июня того же года был расстрелян вместе с группой своих товарищей. Так "Апология истории" стала его завещанием и словом утешения всем, кто думал, что если возможен фашизм, гестапо, Освенцим, значит, история их обманула. Поэтому она и сегодня полезна тем, кто думает, что сегодня нет истории, а есть всего лишь хронологическая таблица, дополняющая айфон, бутик и топ новостей Google.
Общество стратифицировано, нет общей платформы и идеологии (а история всегда идеологична). Поэтому у каждого страта свои представления об истории, ее приоритетах. И идеология каждого страта закономерно уже и мельче, чем идеология государственная (которой нет) и даже в совокупности все эти локальные идеологии дают не яркую палитру мнений, а «смазанную карту будня», которая никак не напоминает карту государства. Вместо истории сегодня есть навязанное СМИ бессмысленное «стремление к достижению исторической правды» без внятного представления о том, что такое «историческая правда». Кроме того, часто отсутствует способность к осмыслению того, что считается этой «правдой» и, главное, адекватному восприятию этой «правды», если вдруг она не соответствует ожиданиям. Поэтому этот ключевой вопрос каждый решает по-своему.
Кроме того, нет четкого определения и понимания цели истории. К чему она стремится? Информировать? Учить? Воспитывать? На эти и десятки других вопросов ответов нет, а тем временем история заменяется историями, мифами, научными имитациями, вызывающими в памяти Степана Трофимовича Верховенского, «защитившего блестящую диссертацию о возникшем было гражданском и ганаеатическом значении немецкого города Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех обстоятельствах и неясных причинах, почему это значение совсем не состоялось».
Нет истории - нет историков. Носителей и хранителей истории. Врачевателей мысли и чувства, знающих, когда, кому и сколько истории потребно, чтобы в одном случае удовлетворить простое любопытство, а в другом разрешить тяжелую мировоззренческую проблему. Дать ориентир, зажечь, перефразируя М.Зощенко «хотя бы небольшой, вроде лучины, фонарь, при свете которого некоторым людям стало бы заметно, что для них хорошо, что плохо, а что посредственно». Нет понимания, как вернуться к истокам, с чего начать, чтобы понять, что такое настоящая история и как ей пользоваться в обычной жизни.
Попробуем предложить книгу, которая играет роль исторического букваря, инструкции для сборки исторического мышления. Эта книга та самая печка, от которой должен плясать всякий, кто хотел бы увлечься историей и вообще понять, как все в ней работает. Она написана знаменитым французским медиевистом Марком Блоком. Находясь в оккупированном фашистами Париже, не имея книг и документов, Блок пишет свою последнюю книгу, которая стала признанием в любви к предмету его интеллектуальной страсти и не случайно именуется "Апологией истории". Он чувствовал , что дни его сочтены и действительно, в марте 1944 года он, как участник Сопротивления, был арестован гестапо, выдержал пытки и 16 июня того же года был расстрелян вместе с группой своих товарищей. Так "Апология истории" стала его завещанием и словом утешения всем, кто думал, что если возможен фашизм, гестапо, Освенцим, значит, история их обманула. Поэтому она и сегодня полезна тем, кто думает, что сегодня нет истории, а есть всего лишь хронологическая таблица, дополняющая айфон, бутик и топ новостей Google.
В конце года хотелось бы подвести краткие итоги. Каналу полгода, но за это время он набрал пять с половиной тысяч подписчиков и стал одним из ведущих интеллектуальных ресурсов Телеграма - ссылки на материалы канала можно видеть в самых разных местах Сети. Хотелось бы искренне поблагодарить всех подписчиков, которые, собственно, и создали этот канал. Они же являются убедительным доказательством того, что интеллектуальный продукт сегодня востребован, как никогда. И это понятно - не рассуждать же о том, что считается сегодня политикой, о том, что отвергает самую возможность мысли или об "актуальном", то есть том, что навязано меньшинством большинству. И пусть попытки спрятаться в мысль, выглянуть из-за серьёзной идеи отдают некоторым эскапизмом - идти за загадочными "всеми" ("все это читают", "всем это нравится") или, как говорили древнерусские юродивые "ругатися миру", то есть сопротивляться ему - какая из задач благороднее?
О чем же мы успели поговорить? О многом. О том, что такое фотография, о феноменах кино, медицине, болезнях, труде и досуге, концлагерях, кризисе образования, урбанизме, политике, терроре, смерти, о Христе, о моде, дискуссиях и спорах, о проблемах интеллектуалов, о бунтарях-конформистах, о капитализме, СМИ и войне, о счастье и смысле жизни, о мобильном телефоне и торговых центрах, о религиозности, секуляризме, авангарде, демонологии, гостеприимстве, одиночестве, о языке, о русской культуре, культуре Египта, ислама и готики, о спорте, музеях, русском утопизме, сокращении исторического времени и конце времени Новейшего, о книгах.
Пронзительных, исповедальных книгах и хорошо написанных книгах, смешных книгах и книгах трагических. Знакомились с интеллектуальными журналами (Неприкосновенный запас, Rigas Laiks, Однако, Теория моды), редкими и необычными изданиями. Говорили серьёзно о, казалось бы, несерьезном, - котах, пьянстве, банях, Буратино, разбитых окнах, ставили вопросы к современности, которых с каждым днем становится все больше.
Пусть прочтено не все, не полностью, не до конца - никто не знает, в каком углу сознания или сердца осталось неприметное зернышко и когда оно даст росток. Цифры в этой сфере вообще не показатель: прочитавший 10 книг, как правило, не умнее прочитавшего пять, а за Христом пошло, в лучшем случае, несколько десятков человек (сегодня бы сказали, что он собрал ничтожное количество лайков и просмотров), но этих людей хватило, чтобы "заквасить всю вселенную". Поэтому будем читать далее, разговоры будут продолжены и, возможно, даже вынесены в офлайн - монолог хуже, чем диалог, "если двое лежат, то тепло им, а одному как согреться?"
О чем же мы успели поговорить? О многом. О том, что такое фотография, о феноменах кино, медицине, болезнях, труде и досуге, концлагерях, кризисе образования, урбанизме, политике, терроре, смерти, о Христе, о моде, дискуссиях и спорах, о проблемах интеллектуалов, о бунтарях-конформистах, о капитализме, СМИ и войне, о счастье и смысле жизни, о мобильном телефоне и торговых центрах, о религиозности, секуляризме, авангарде, демонологии, гостеприимстве, одиночестве, о языке, о русской культуре, культуре Египта, ислама и готики, о спорте, музеях, русском утопизме, сокращении исторического времени и конце времени Новейшего, о книгах.
Пронзительных, исповедальных книгах и хорошо написанных книгах, смешных книгах и книгах трагических. Знакомились с интеллектуальными журналами (Неприкосновенный запас, Rigas Laiks, Однако, Теория моды), редкими и необычными изданиями. Говорили серьёзно о, казалось бы, несерьезном, - котах, пьянстве, банях, Буратино, разбитых окнах, ставили вопросы к современности, которых с каждым днем становится все больше.
Пусть прочтено не все, не полностью, не до конца - никто не знает, в каком углу сознания или сердца осталось неприметное зернышко и когда оно даст росток. Цифры в этой сфере вообще не показатель: прочитавший 10 книг, как правило, не умнее прочитавшего пять, а за Христом пошло, в лучшем случае, несколько десятков человек (сегодня бы сказали, что он собрал ничтожное количество лайков и просмотров), но этих людей хватило, чтобы "заквасить всю вселенную". Поэтому будем читать далее, разговоры будут продолжены и, возможно, даже вынесены в офлайн - монолог хуже, чем диалог, "если двое лежат, то тепло им, а одному как согреться?"
В заключение хотелось бы поздравить всех читателей (и не читателей) с Новым годом. Пусть наш следующий год будет лучше, чем этот, хотя, скорее всего, нас ждёт очень непростое время.
Но это не страшно. Испытания всегда предлагают выбор - закончить или продолжить, уйти или остаться - и нормальный, "наш" человек, придя в состояние покоя, очень быстро начинает скучать по тому времени, когда был выбор. В окончательном решении всегда есть какая-то эсхатологичность, решенный окончательно вопрос есть зародыш конца мира, который наступит, когда решатся все вопросы или станет ясно, что нет ни одного правильного ответа на них. Поэтому да здравствует недосказанность, без которой нет ни Фауста, ни Онегина, ни Мертвых душ ни нашей живой души в целом.
Кроме того, жизнь стоит затруднять и усложнять вполне сознательно, иногда нам, умным людям, скучно жить именно потому, что не хватает сложности, переживаний, дополнительных цветов, полутонов. Мы киснем и протухаем в благостной кисельной выгоревшей на свету благодати, к которой сегодня стремится большинство и куда нас тащат окружающие и никак не можем понять, что же это такое - все, наконец-то, хорошо, но почему же так скверно? Нам хочется или страдать страданиями других над старой книгой или любить безответно или ворваться к какому-нибудь герцогу во главе мятежной толпы и "покончить со всем этим" раз и навсегда, чтобы потом… нет, не успокоиться, а опять искать страданий и трудностей. Всякая дорога из Иерусалима должна быть дорогой в Иерусалим – сказано давно, но точно. Однако и увлекаться теми самыми полутонами не стоит - умный человек отличается от глупца тем, что первый видит полутона, а второй не видит ничего, кроме полутонов.
Поэтому хочется пожелать всем тревог и трудностей – это наждак, который счищает ржавчину с сердца. Пожелать не уронить того, что дано с неба - пусть время тащится сзади и подбирает за нами, а не мы за ним. Пожелать чувства вины, что не все сделано, а то, что сделано, далеко от совершенства. Ведь если нет чувства вины - нечего ждать перемен. Язычники принимали христианство именно и прежде всего потому, что томились ощущением вины и им хотелось исправиться. Пожелать, чтобы вот это «они не стоят слов – взгляни и мимо» было не про нас. Древний мудрец Рамбам считал, что когда человек ест один и радуется это нехорошая радость, это радость скелета. Так вот, пусть рядом будут те, с кем можно будет есть. И тогда красота нашей жизни будет подобна эталону красоты, описанному в Талмуде - серебряный бокал, только что вышедший из плавильной печи, наполненный зернами граната, обложенный розами и поставленный на границе света и тьмы.
С Новым Годом!
Но это не страшно. Испытания всегда предлагают выбор - закончить или продолжить, уйти или остаться - и нормальный, "наш" человек, придя в состояние покоя, очень быстро начинает скучать по тому времени, когда был выбор. В окончательном решении всегда есть какая-то эсхатологичность, решенный окончательно вопрос есть зародыш конца мира, который наступит, когда решатся все вопросы или станет ясно, что нет ни одного правильного ответа на них. Поэтому да здравствует недосказанность, без которой нет ни Фауста, ни Онегина, ни Мертвых душ ни нашей живой души в целом.
Кроме того, жизнь стоит затруднять и усложнять вполне сознательно, иногда нам, умным людям, скучно жить именно потому, что не хватает сложности, переживаний, дополнительных цветов, полутонов. Мы киснем и протухаем в благостной кисельной выгоревшей на свету благодати, к которой сегодня стремится большинство и куда нас тащат окружающие и никак не можем понять, что же это такое - все, наконец-то, хорошо, но почему же так скверно? Нам хочется или страдать страданиями других над старой книгой или любить безответно или ворваться к какому-нибудь герцогу во главе мятежной толпы и "покончить со всем этим" раз и навсегда, чтобы потом… нет, не успокоиться, а опять искать страданий и трудностей. Всякая дорога из Иерусалима должна быть дорогой в Иерусалим – сказано давно, но точно. Однако и увлекаться теми самыми полутонами не стоит - умный человек отличается от глупца тем, что первый видит полутона, а второй не видит ничего, кроме полутонов.
Поэтому хочется пожелать всем тревог и трудностей – это наждак, который счищает ржавчину с сердца. Пожелать не уронить того, что дано с неба - пусть время тащится сзади и подбирает за нами, а не мы за ним. Пожелать чувства вины, что не все сделано, а то, что сделано, далеко от совершенства. Ведь если нет чувства вины - нечего ждать перемен. Язычники принимали христианство именно и прежде всего потому, что томились ощущением вины и им хотелось исправиться. Пожелать, чтобы вот это «они не стоят слов – взгляни и мимо» было не про нас. Древний мудрец Рамбам считал, что когда человек ест один и радуется это нехорошая радость, это радость скелета. Так вот, пусть рядом будут те, с кем можно будет есть. И тогда красота нашей жизни будет подобна эталону красоты, описанному в Талмуде - серебряный бокал, только что вышедший из плавильной печи, наполненный зернами граната, обложенный розами и поставленный на границе света и тьмы.
С Новым Годом!
#редкаякнига Первое советское издание Рождественской службы. Москва. 1947 год. Книга (брошюра) вышла, когда отношения с Церковью после войны стали получше - начал выпускаться (с 1943 года) Журнал Московской Патриархии, открылись богословские курсы (потом семинария), возвратили Троице-Сергиеву лавру. Во второй половине 1940-х - начале 1950-х годов Церковью было выпущено несколько книг (Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. Слова, статьи и выступления патриарха Алексия. Слова, статьи и выступления митрополита Николая (Ярушевича). Сборник церковных служб к 800-летию Москвы и т.д) и среди них эта брошюра. В 1956 году Церкви удалось впервые с 1917 года выпустить Библию. Затем отношения Церкви и государства вновь начали портиться. Сегодня все издания Московской Патриархии того времени являются библиографической редкостью.