С точки зрения формального подхода, в европейском пространстве сегодня нет тоталитаризма в его традиционном представлении. Однако, если приглядеться, мы увидим, что на его место пришло множество маленьких, кусачих, злых и беспощадных тоталитаризмов в системе коммуникаций, технологий, торговли, сырьевых поставок, еды. Тоталитаризмов, решающих прежнюю задачу - управлять массами, держа их в повиновении и заставляя делать то, что нравится заказчику, но так, чтобы не нарушать иллюзию «свободы».
При этом указанные тоталитаризмы гораздо более беспощадны и безжалостны, чем любой из тоталитаризмов ушедшего столетия, ибо у этих тоталитаризмов нет вождя, нет руководящего органа, нет клевретов. Они рассеяны в культурном, политическом, экономическом, бытовом пространстве, проникают везде, как радиация и служителями этих тоталитаризмов становится не меньшинство, как ранее, а большинство – клерки, служащие, менеджеры, планктон, тунеядная моль, то есть тот самый новообразованный «прекариат». Тоталитаризмы постоянно умножают возможности, хотят знать в любом случае, что вы смотрите, читаете, покупаете, на чем ездите, с кем дружите, где бываете. И формировать эти вкусы, связи, предпочтения.
Одним из таких тоталитаризмов парадоксальным образом становится сегодня гастрономическая культура, которая, как и многое другое, претерпевает глобальные трансформации, все более формируя человеческую идентичность. Разумеется, не сегодня сказано «человек есть то, что он ест», но никогда эта максима не была так точна, как сегодня. Пища сегодня становится носителем множества символов и знаков, усваиваемых на уровне наиболее непосредственного телесного опыта и, таким образом, становится сложной системой коммуникативных связей. Не случайно проникновение иных культур в Россию сегодня идет, преимущественно, с помощью ресторанов и продуктов питания. И можно сколько угодно твердить о коварном Госдепартаменте и нацпредателях, пикетировать посольства, но нельзя при этом забывать, что главное американское посольство – Макдональдс – сегодня каждый день посещают по городам России сотни тысяч людей.
Еда сегодня гораздо больше, чем еда, как и телефон гораздо больше, чем телефон. Она чутко реагирует на все изменения – возникают новые пищевые страхи, трапеза воспроизводит социальную и культурную идентичность, восполняет ее недостаток. Не случайно фотографировать еду и выкладывать свои обеды и ужины в Инстаграм сегодня принято повсеместно. Поэтому в науке сегодня уже существует исследовательское направление, получившее название food studies, изучающее философию и семиотику гастрономической культуры. В ответ на ускоряющееся время, уплотняющееся пространство жизни возник феномен фастфуда – еды-символа, маркера глобализации, еды, нейтральной с точки зрения национальных гастрономических культур, но усиленно формирующей форматы взаимодействия людей и новый гендерный порядок. Фастфуд становится интереснейшим феноменом, который, с одной стороны отвергая императивы популярной худобы, с другой инициирует развитие альтернативных диетологических практик, поддерживающих эти императивы.
Фастфуд сегодня выполняет сразу несколько задач – деформирует семейные связи, базирующиеся на каждодневной общей трапезе и на гастрономическом авторстве, традиционно принадлежащем женщине – вместо нее человека кормит безликая машина. Фастфуд подчиняет человека, создавая полноту и ставя последнего в зависимость от своего тела и от пищи (худоба есть символ независимости от привычек, пищи и тела), он кормит человека анонимно, возвращая нас к мыли о том самом невидимом тоталитаризме, о котором шла речь выше.
Обо всем этом книга И.В.Сохань «Трансформации современной гастрономической культуры и тоталитет фастфуда». СПб., 2014 В ней осмысляется все то, о чем сказано выше, и многое другое. Взаимодействие человека и власти в рамках гастрономической культуры, худобу, как производство женской телесности, перспективы гастрономической культуры. Книга может быть интересна практически всем, так как если не каждый из нас читает или смотрит что-то серьезное, то ест то уж точно каждый.
При этом указанные тоталитаризмы гораздо более беспощадны и безжалостны, чем любой из тоталитаризмов ушедшего столетия, ибо у этих тоталитаризмов нет вождя, нет руководящего органа, нет клевретов. Они рассеяны в культурном, политическом, экономическом, бытовом пространстве, проникают везде, как радиация и служителями этих тоталитаризмов становится не меньшинство, как ранее, а большинство – клерки, служащие, менеджеры, планктон, тунеядная моль, то есть тот самый новообразованный «прекариат». Тоталитаризмы постоянно умножают возможности, хотят знать в любом случае, что вы смотрите, читаете, покупаете, на чем ездите, с кем дружите, где бываете. И формировать эти вкусы, связи, предпочтения.
Одним из таких тоталитаризмов парадоксальным образом становится сегодня гастрономическая культура, которая, как и многое другое, претерпевает глобальные трансформации, все более формируя человеческую идентичность. Разумеется, не сегодня сказано «человек есть то, что он ест», но никогда эта максима не была так точна, как сегодня. Пища сегодня становится носителем множества символов и знаков, усваиваемых на уровне наиболее непосредственного телесного опыта и, таким образом, становится сложной системой коммуникативных связей. Не случайно проникновение иных культур в Россию сегодня идет, преимущественно, с помощью ресторанов и продуктов питания. И можно сколько угодно твердить о коварном Госдепартаменте и нацпредателях, пикетировать посольства, но нельзя при этом забывать, что главное американское посольство – Макдональдс – сегодня каждый день посещают по городам России сотни тысяч людей.
Еда сегодня гораздо больше, чем еда, как и телефон гораздо больше, чем телефон. Она чутко реагирует на все изменения – возникают новые пищевые страхи, трапеза воспроизводит социальную и культурную идентичность, восполняет ее недостаток. Не случайно фотографировать еду и выкладывать свои обеды и ужины в Инстаграм сегодня принято повсеместно. Поэтому в науке сегодня уже существует исследовательское направление, получившее название food studies, изучающее философию и семиотику гастрономической культуры. В ответ на ускоряющееся время, уплотняющееся пространство жизни возник феномен фастфуда – еды-символа, маркера глобализации, еды, нейтральной с точки зрения национальных гастрономических культур, но усиленно формирующей форматы взаимодействия людей и новый гендерный порядок. Фастфуд становится интереснейшим феноменом, который, с одной стороны отвергая императивы популярной худобы, с другой инициирует развитие альтернативных диетологических практик, поддерживающих эти императивы.
Фастфуд сегодня выполняет сразу несколько задач – деформирует семейные связи, базирующиеся на каждодневной общей трапезе и на гастрономическом авторстве, традиционно принадлежащем женщине – вместо нее человека кормит безликая машина. Фастфуд подчиняет человека, создавая полноту и ставя последнего в зависимость от своего тела и от пищи (худоба есть символ независимости от привычек, пищи и тела), он кормит человека анонимно, возвращая нас к мыли о том самом невидимом тоталитаризме, о котором шла речь выше.
Обо всем этом книга И.В.Сохань «Трансформации современной гастрономической культуры и тоталитет фастфуда». СПб., 2014 В ней осмысляется все то, о чем сказано выше, и многое другое. Взаимодействие человека и власти в рамках гастрономической культуры, худобу, как производство женской телесности, перспективы гастрономической культуры. Книга может быть интересна практически всем, так как если не каждый из нас читает или смотрит что-то серьезное, то ест то уж точно каждый.
У истоков каждой новой эпохи обычно стоял человек, личность которого обозначала вектор развития наступающего времени, задавала ее координаты и масштаб. Августин Блаженный обозначил переход от человека античности к человеку Средних Веков, Декарт создал человека Нового времени, Кант встал у истоков человека времени новейшего, Хайдеггер стал «последним философом» прошлого столетия, подведя черту под классической философией.
Шарль Бодлер, французский поэт и Enfant terrible своего времени, обозначил начало эпохи модерна, о которой мы говорили совсем недавно, и закрыл последнюю страницу эпохи Просвещения. Да, она еще продолжалась, но это было уже только содержание и список использованной литературы.
Модерн был временем, когда все писали и рисовали хорошо. Когда все вдруг научились это делать, когда сама среда отбрасывала все неталантливое, среднее, невнятное. Когда порок стал притягателен, а смерть блаженной и ожидаемой. Все чувства вдруг обострились и романтики и мечтатели того времени, ненадолго научились описывать свою любовь, ненависть, ужас, тоску и скуку так, как никто с тех пор не мог ее описать. Бодлер сумел ближе всех подойти к краю пропасти, он пустил свою душу паломничать по безднам, беспутью и дебрям, и когда она возвращалась в тесное тело израненная, одичалая, обессилевшая, с пустой котомкой, он писал то, что она говорила ему.
Когда на горизонт, свинцовой мглой закрытый,
Ложится тяжкий день, как тягостная ночь,
И давят небеса, как гробовые плиты,
И сердце этот гнет не в силах превозмочь,
Когда промозглостью согнившего колодца
Нас давит тяжкий мир, когда в его тисках
Надежда робкая летучей мышью бьется
И головой о свод колотится впотьмах,
Когда влачат дожди свой невод бесконечный,
Окутывая все тяжелой пеленой,
И скука липкая из глубины сердечной
Бесшумным пауком вползает в мозг больной,
Тогда уходит жизнь, и катафалк огромный
Медлительно плывет в душе моей немой
И мутная тоска, мой соглядатай темный,
Вонзает черный стяг в склоненный череп мой.
И вдруг колокола, рванувшись в исступленьи,
Истошный долгий вой вздымают в вышину,
Как сонм теней, чье смертное томленье
Упорной жалобой тревожит тишину.
Если бы каждый человек в минуту отчаяния мог передавать свои ощущения точно так же, ему было бы или намного легче, или он сразу бы покончил с собой. Неудивительно, что Бодлер в конце концов он оказался в доме умалишенных, где в горячке метался на казенной кровати, как сказал бы Иустин Попович «сжимался и трепетал на одре вечной смерти, царство которой сам и установил». Там же и умер. Его «Цветы зла» сегодня до сих пор никто не превзошел, но, прежде чем читать, лучше посмотреть, кто переводил – от этого зависит очень многое (стихотворение выше переведено Эллисом – на наш взгляд, у него лучшие переводы Бодлера).
И вот совсем недавно впервые на русском языке вышла проза Бодлера, его мысли, характеристики современников и предшественников, наброски, заметки о драматургии, литературе, искусстве, смехе под точным названием «Мое обнаженное сердце». (СПб., 2013). Он предстаёт перед нами оригинальным мыслителем (поэты и писатели в то время не могли быть глупы), его наблюдения так же метки и образны, как и его стихи, а в чем то даже точнее и образнее (точно так же Ключевский, например, в чем-то глубже своих работ в своих же записных книжках, а Ильф в письмах). «Робеспьера ценят только потому, что он сказал несколько красивых фраз», - это сегодня применимо к десяткам фиктивных «знаменитостей», а «настоящий герой наслаждается жизнью в одиночку» звучит как парадокс в сегодняшнюю эпоху массовых движений, массовых развлечений, массового потребления и даже массовых смертей.
А в целом через Бодлера легче понимается и наше время, эдакий модерн наоборот, когда все поразительно бесталанны, восхитительно пошлы, массово ни на что не способны. Когда эпоха притягивает и увеличивает ничтожество, бездарность, гулкую пустоту, умеющую только околачиваться в элитных приемных и фиглярствовать. Впрочем, к заметкам Бодлера лучше приступить все-таки после «Цветов зла». Другой вопрос – захочется ли?
Шарль Бодлер, французский поэт и Enfant terrible своего времени, обозначил начало эпохи модерна, о которой мы говорили совсем недавно, и закрыл последнюю страницу эпохи Просвещения. Да, она еще продолжалась, но это было уже только содержание и список использованной литературы.
Модерн был временем, когда все писали и рисовали хорошо. Когда все вдруг научились это делать, когда сама среда отбрасывала все неталантливое, среднее, невнятное. Когда порок стал притягателен, а смерть блаженной и ожидаемой. Все чувства вдруг обострились и романтики и мечтатели того времени, ненадолго научились описывать свою любовь, ненависть, ужас, тоску и скуку так, как никто с тех пор не мог ее описать. Бодлер сумел ближе всех подойти к краю пропасти, он пустил свою душу паломничать по безднам, беспутью и дебрям, и когда она возвращалась в тесное тело израненная, одичалая, обессилевшая, с пустой котомкой, он писал то, что она говорила ему.
Когда на горизонт, свинцовой мглой закрытый,
Ложится тяжкий день, как тягостная ночь,
И давят небеса, как гробовые плиты,
И сердце этот гнет не в силах превозмочь,
Когда промозглостью согнившего колодца
Нас давит тяжкий мир, когда в его тисках
Надежда робкая летучей мышью бьется
И головой о свод колотится впотьмах,
Когда влачат дожди свой невод бесконечный,
Окутывая все тяжелой пеленой,
И скука липкая из глубины сердечной
Бесшумным пауком вползает в мозг больной,
Тогда уходит жизнь, и катафалк огромный
Медлительно плывет в душе моей немой
И мутная тоска, мой соглядатай темный,
Вонзает черный стяг в склоненный череп мой.
И вдруг колокола, рванувшись в исступленьи,
Истошный долгий вой вздымают в вышину,
Как сонм теней, чье смертное томленье
Упорной жалобой тревожит тишину.
Если бы каждый человек в минуту отчаяния мог передавать свои ощущения точно так же, ему было бы или намного легче, или он сразу бы покончил с собой. Неудивительно, что Бодлер в конце концов он оказался в доме умалишенных, где в горячке метался на казенной кровати, как сказал бы Иустин Попович «сжимался и трепетал на одре вечной смерти, царство которой сам и установил». Там же и умер. Его «Цветы зла» сегодня до сих пор никто не превзошел, но, прежде чем читать, лучше посмотреть, кто переводил – от этого зависит очень многое (стихотворение выше переведено Эллисом – на наш взгляд, у него лучшие переводы Бодлера).
И вот совсем недавно впервые на русском языке вышла проза Бодлера, его мысли, характеристики современников и предшественников, наброски, заметки о драматургии, литературе, искусстве, смехе под точным названием «Мое обнаженное сердце». (СПб., 2013). Он предстаёт перед нами оригинальным мыслителем (поэты и писатели в то время не могли быть глупы), его наблюдения так же метки и образны, как и его стихи, а в чем то даже точнее и образнее (точно так же Ключевский, например, в чем-то глубже своих работ в своих же записных книжках, а Ильф в письмах). «Робеспьера ценят только потому, что он сказал несколько красивых фраз», - это сегодня применимо к десяткам фиктивных «знаменитостей», а «настоящий герой наслаждается жизнью в одиночку» звучит как парадокс в сегодняшнюю эпоху массовых движений, массовых развлечений, массового потребления и даже массовых смертей.
А в целом через Бодлера легче понимается и наше время, эдакий модерн наоборот, когда все поразительно бесталанны, восхитительно пошлы, массово ни на что не способны. Когда эпоха притягивает и увеличивает ничтожество, бездарность, гулкую пустоту, умеющую только околачиваться в элитных приемных и фиглярствовать. Впрочем, к заметкам Бодлера лучше приступить все-таки после «Цветов зла». Другой вопрос – захочется ли?
В юбилейный год революции (даже календари 1917 и нынешнего года полностью совпадают) оживают старые темы, воскресают (точнее, воскрешают) тени людей, биографии которых когда-то знал каждый, а сегодня это всего лишь жупел, которым устрашают друг друга противоборствующие в Сети группы и группочки. Одна из таких фигур – Ленин. Не стоит пугаться, мы не станем говорить здесь о его «всемирно-исторической» роли или разоблачать «кровавые преступления». Нас интересует лишь феномен его «канонизации» общественным сознанием того времени, феномен культа Ленина, имеющий несомненно религиозную природу и до сих пор изученный довольно мало.
Культ Ленина оказался самым устойчивым из всех советских культов и продержался почти до крушения СССР. Истоки этого культа Г.Федотов видел еще в Московской Руси, в средневековой, порой весьма своеобразной, агиографии. Уже в 1920-е гг. к Ленину прилагали определение «Моисей» («… скончался Моисей, который дал свободу русским братьям, по морю Красному их вывел из цепей») и утверждали, что он «посохом предначертал путь от хаоса к Союзу и Расцвету, и был народом вознесен» (Ж.Русс). Представители различных форм искусства активно участвовали в создании нового культа, однако отмечалось, что образ Ленина в любом случае не поддается целостному описанию – можно изобразить лишь «отдельные черточки его характера». Нельзя не заметить здесь очевидных параллелей с преданием о царе Авгаре и его художнике, пытавшемся нарисовать Христа, но не сумевшем это сделать из-за изначальной неизобразимости Христа.
Стала формироваться вера в бессмертие Ленина. В подборке газетных и журнальных статей, вышедших в 1924 году и посвященных памяти Ленина («У великой могилы»), существует много текстов, указывающих на это. «Он с нами всегда, он из могилы будет нам диктовать, будет направлять нас... Он освободит всех». Могила Ленина названа колыбелью всего человечества, что буквально пересекается с пасхальным стихом «Гроб Твой, Христе, источник нашего воскресения». Смерть Ленина в пропаганде стала преподноситься, как жертва, принесенная за всех, как мученичество во имя великой и вечной идеи. «Ты к нам пришел, чтоб облегчить наши тяжкие мученья… нам не забыть твоих страданий, что перенес, ты, вождь, за нас». «Непобедимый вестник мира, венчанный терном клеветы, пророк, вонзивший меч в вампира, свершитель огненной мечты».
Образ Ленина начал очень быстро обретать божественные черты. С одной стороны, он простой земной человек, мягкий, демократичный в общении, любящий детей и животных. С другой это суровый вождь революции, грозный мессия, повелевающий судьбами мира. То есть налицо «богочеловечность» вождя, соединение в нем двух начал, божественного и человеческого. Тем более, что покушение на Ленина в 1918 году истолковывалось как сакральная жертва, еще больше приближавшая образ Ленина к Богу.
Культ Ленина оказался самым устойчивым из всех советских культов и продержался почти до крушения СССР. Истоки этого культа Г.Федотов видел еще в Московской Руси, в средневековой, порой весьма своеобразной, агиографии. Уже в 1920-е гг. к Ленину прилагали определение «Моисей» («… скончался Моисей, который дал свободу русским братьям, по морю Красному их вывел из цепей») и утверждали, что он «посохом предначертал путь от хаоса к Союзу и Расцвету, и был народом вознесен» (Ж.Русс). Представители различных форм искусства активно участвовали в создании нового культа, однако отмечалось, что образ Ленина в любом случае не поддается целостному описанию – можно изобразить лишь «отдельные черточки его характера». Нельзя не заметить здесь очевидных параллелей с преданием о царе Авгаре и его художнике, пытавшемся нарисовать Христа, но не сумевшем это сделать из-за изначальной неизобразимости Христа.
Стала формироваться вера в бессмертие Ленина. В подборке газетных и журнальных статей, вышедших в 1924 году и посвященных памяти Ленина («У великой могилы»), существует много текстов, указывающих на это. «Он с нами всегда, он из могилы будет нам диктовать, будет направлять нас... Он освободит всех». Могила Ленина названа колыбелью всего человечества, что буквально пересекается с пасхальным стихом «Гроб Твой, Христе, источник нашего воскресения». Смерть Ленина в пропаганде стала преподноситься, как жертва, принесенная за всех, как мученичество во имя великой и вечной идеи. «Ты к нам пришел, чтоб облегчить наши тяжкие мученья… нам не забыть твоих страданий, что перенес, ты, вождь, за нас». «Непобедимый вестник мира, венчанный терном клеветы, пророк, вонзивший меч в вампира, свершитель огненной мечты».
Образ Ленина начал очень быстро обретать божественные черты. С одной стороны, он простой земной человек, мягкий, демократичный в общении, любящий детей и животных. С другой это суровый вождь революции, грозный мессия, повелевающий судьбами мира. То есть налицо «богочеловечность» вождя, соединение в нем двух начал, божественного и человеческого. Тем более, что покушение на Ленина в 1918 году истолковывалось как сакральная жертва, еще больше приближавшая образ Ленина к Богу.
После смерти Ленина в его память происходит масштабное переименование городов, селений, площадей, улиц, переулков, присвоение его имени предприятиям и организациям. Возникли предложения предложить руководству поселков и малых городов взять по одному беспризорному мальчику, воспитать его «в духе ленинизма» и присвоить фамилию «ИЛЬИЧ», заменить слово «рабочий» производным от «Ленин», переименовать воскресенье в «ЛЕНИНДЕНЬ» и посвятить его изучению ленинизма (т.е. налицо замена православного воскресенья на день, посвященный новому богу). Начинается широкомасштабная установка памятников вождю по всей стране (возникло предложение поставить на Красной площади Москвы стометровую статую Ленина). Выходят тысячи книг, посвященных Ленину, его статей и работ, становящихся новым священным писанием. «Мы просим, – обращались крестьяне через газету к руководству, – чтобы выпустили книжку о жизни и делах дорогого тов. Ленина и его заветы, чтобы эта книжка была бы нам заместо Евангелия». Во многих крестьянских избах фотопортрет Ленина нередко помещался в красный угол, рядом с иконами.
Когда началось создание мавзолея Ленина, газеты писали, что мавзолей должен превратиться в «место паломничества всего свободного человечества» и затмить собою святыни Мекки и Иерусалима. Лежащее в гробу «как живое» тело вождя производило на «верующих коммунистов» гораздо более сильное впечатление, чем его образ на картинах или плакатах. Мавзолей демонстрировал единство Ленина и партии максимально наглядным, магическим способом: новые партийные руководители стояли на трибуне Мавзолея, а под их ногами лежало тело основателя партии. Таким образом, мавзолей становился памятником и могилой вечно живого бога. Не случайно в советских газетах мавзолей называли «святыней», «неиссякаемым источником революционной энергии». Вокруг мавзолея начинают складываться ритуалы. К нему приходят космонавты перед полетами, молодожены в день свадьбы возлагают к мавзолею цветы.
После смерти Ленина его культ продолжает развиваться. Ленин преподносится как бессмертный, всепроникающий дух. «Ленин всегда живой. Ленин всегда с тобой. Ленин в тебе и во мне» пелось в популярной песне тех лет. В журнале «Огонек» в 1940-е годы предлагалось, если случилась семейная неприятность, не ладится дело на производстве, наступил упадок духа, придти в мавзолей или просто постоять у мавзолея на Красной площади и депрессия уйдет, проблемы решатся. В рабочей среде родилась традиция приносить к мавзолею записки с просьбами и жалобами к Ленину (так же как сегодня верующие оставляют на могилах святых записки с молитвами и прошениями). Возникают «святые места», связанные с жизнью и деятельностью Ленина. В каждой воинской части, на каждом заводе, в каждом колхозе и совхозе устраиваются «часовни» - ленинские комнаты, «красные уголки», само название последних отсылает нас к «красным углам» изб, где был киот с иконами.
Об этом любопытнейшем феномене можно еще долго говорить, но лучше обратиться к едва ли не единственной работе, посвященной данному явлению. Это книга американской исследовательницы Н.Тумаркин «Ленин жив. Культ Ленина в Советской России». (СПб., 1997). Достоинство этой книги в том, что она не похожа на американское кино о России, эдакая поп-этнография с медведями в ушанках с кокардами и крестьянскими избами, увенчанными церковным куполом. То есть, написана серьезно, на очень большом материале. Разумеется, наловить внимательным взглядом каких-то мелочей можно, но, тем не менее, данная книга хорошее начало для дальнейшего движения вперед, к пониманию квазирелигиозной феноменологии советской эпохи в целом (речь идет, в данном случае, прежде всего о ранних периодах истории СССР).
Когда началось создание мавзолея Ленина, газеты писали, что мавзолей должен превратиться в «место паломничества всего свободного человечества» и затмить собою святыни Мекки и Иерусалима. Лежащее в гробу «как живое» тело вождя производило на «верующих коммунистов» гораздо более сильное впечатление, чем его образ на картинах или плакатах. Мавзолей демонстрировал единство Ленина и партии максимально наглядным, магическим способом: новые партийные руководители стояли на трибуне Мавзолея, а под их ногами лежало тело основателя партии. Таким образом, мавзолей становился памятником и могилой вечно живого бога. Не случайно в советских газетах мавзолей называли «святыней», «неиссякаемым источником революционной энергии». Вокруг мавзолея начинают складываться ритуалы. К нему приходят космонавты перед полетами, молодожены в день свадьбы возлагают к мавзолею цветы.
После смерти Ленина его культ продолжает развиваться. Ленин преподносится как бессмертный, всепроникающий дух. «Ленин всегда живой. Ленин всегда с тобой. Ленин в тебе и во мне» пелось в популярной песне тех лет. В журнале «Огонек» в 1940-е годы предлагалось, если случилась семейная неприятность, не ладится дело на производстве, наступил упадок духа, придти в мавзолей или просто постоять у мавзолея на Красной площади и депрессия уйдет, проблемы решатся. В рабочей среде родилась традиция приносить к мавзолею записки с просьбами и жалобами к Ленину (так же как сегодня верующие оставляют на могилах святых записки с молитвами и прошениями). Возникают «святые места», связанные с жизнью и деятельностью Ленина. В каждой воинской части, на каждом заводе, в каждом колхозе и совхозе устраиваются «часовни» - ленинские комнаты, «красные уголки», само название последних отсылает нас к «красным углам» изб, где был киот с иконами.
Об этом любопытнейшем феномене можно еще долго говорить, но лучше обратиться к едва ли не единственной работе, посвященной данному явлению. Это книга американской исследовательницы Н.Тумаркин «Ленин жив. Культ Ленина в Советской России». (СПб., 1997). Достоинство этой книги в том, что она не похожа на американское кино о России, эдакая поп-этнография с медведями в ушанках с кокардами и крестьянскими избами, увенчанными церковным куполом. То есть, написана серьезно, на очень большом материале. Разумеется, наловить внимательным взглядом каких-то мелочей можно, но, тем не менее, данная книга хорошее начало для дальнейшего движения вперед, к пониманию квазирелигиозной феноменологии советской эпохи в целом (речь идет, в данном случае, прежде всего о ранних периодах истории СССР).
#редкаякнига В продолжение ленинской темы - редкий альбом фотографий Ленина, ценный тем, что это первый альбом его фотографий. Издан в 1927 году на двух языках - русском и французском (дала о себе знать дореволюционная традиция). Выполнен альбом прекрасно - большой формат, бумага высшего качества, иллюстрации прикрыты полупрозрачной калькой, на которой сделаны подписи. В целом это прекрасный образец советской полиграфии 1920-х годов. Альбом интересен тем, что содержит фотографии, которые больше никогда не встречались в других изданиях вплоть до конца 1980-х годов - фото с "врагами народа" Каменевым, Троцким, фото Ленина на смертном одре. Когда Ленин станет "вечно живым", его "смертные" фотографии исчезнут из всех печатных изданий о нем. Наконец, альбом содержит ряд фотографий, которые затем издавались, но в ретушированном и обрезанном виде, так как на них были все те же "нежелательные" персонажи (см. ниже)