Сегодня поговорим о фотографии. Тема фотографии сегодня переживает второе рождение, она сверхактуальна – в «Инстаграм» ежедневно загружается 80 миллионов новых фото и ставится около 3,5 миллиардов лайков. Каждый, у кого есть смартфон, фотограф, но не все еще это осознали.
Для большинства фотография это только простейший процесс фиксации настоящего. Однако не все так просто. Качество, уровень достоверности, точность передачи фиксации в значительной степени зависит не только от объекта фиксации, но и от внутреннего мира фиксирующего, от уровня техники и способа передачи изображения. Едва ли кто-то будет спорить, что изображение на пленке и в цифре это два разных изображения.
Возникновение фотографии обозначило изменение способности человека видеть, фотоаппарат задолго до Интернета и цифровой техники стал первым «гаджетом», расширяющим человека, его физические возможности. Возникает «фотографический взгляд» на окружающую реальность, фотоаппарат показывает человеку то, что он не может видеть сам. Не случайно изображение Христа на Туринской плащанице увидели только на ее первом фото, а сегодня широко распространены вера в то, что на фото можно видеть (и видят) выходцев из иного мира, таинственные явления, незримо присутствующие в нашей жизни.
Так возникает «иконичность» фотографии, ее способность, как иконы, передавать одновременно разные уровни человеческого бытия. То есть фотографирование превратилось из процесса фиксации реальности в создание новой реальности.
Профессиональных фотографов не интересует мир, их интересует фото мира. Хороший пример этого – Родченко.
Но фотография это не бесстрастная фиксация происходящего. Особенность «метафизики» фотографии состоит в том, что не все допустимо снимать. В разные эпохи существовали разные допущения. Так, в позапрошлом столетии было широко распространено фотографирование мертвых, даже детей, для чего покойников специально усаживали и одевали. В отечественной культуре бытовой фотографии вплоть до 1970-х годов было широко распространено обыкновение снимать похороны. Сегодня в быту обязательно снимают свадьбы, не обязательно дни рождения, но не снимают похороны, что, очевидно связано с изменение внутреннего восприятия этих событий.
Возникновение фотографии изменило мировое искусство. Художественное умение, талант, мастерство заменил объектив. Французский художник Делярош, увидев первый дагерротип сказал: «с сегодняшнего дня живопись мертва». Уже во второй половине XIX века фотография убивает портретную живопись и вызывает в художественном мире активный процесс поисков новой художественной реальности, области, где фотография не конкурентна, ибо зачем долго и трудно изображать красками то, что может быть запечатлено мгновенно с помощью объектива.
Именно из этого противоборства вырастают импрессионизм, фовизм, прерафаэлиты, авангард. Одни пытаются быть более точными, чем фотография, другие более истинными, третьи ухватить то, что фотография видеть не способна, но все они понимают, что мир изменился навсегда.
Необходимо также обратить внимание на разницу цифрового и реального фото. Цифровое фото вообще не существует в реальности. Поэтому исчезает понятие «старое фото», его больше не может быть, также как при компьютерных текстах исчезает понятие черновика.
Изучить творческий процесс станет невозможно, пусть даже в большинстве случаев сегодня это и к лучшему. Оцифровать старое фото – это осовременить и, отчасти, уничтожить его.
Цифровые фото смотрят гораздо реже. Чем реальные и еще реже печатают. То есть включается механизм, который парадоксальным образом лишает явлении права на рождение именно потому, что оно может родиться в любой момент и для этого не требуется усилий. То есть возможность заменяет реальность, действительность и реализацию.
Цифровое фото это
Для большинства фотография это только простейший процесс фиксации настоящего. Однако не все так просто. Качество, уровень достоверности, точность передачи фиксации в значительной степени зависит не только от объекта фиксации, но и от внутреннего мира фиксирующего, от уровня техники и способа передачи изображения. Едва ли кто-то будет спорить, что изображение на пленке и в цифре это два разных изображения.
Возникновение фотографии обозначило изменение способности человека видеть, фотоаппарат задолго до Интернета и цифровой техники стал первым «гаджетом», расширяющим человека, его физические возможности. Возникает «фотографический взгляд» на окружающую реальность, фотоаппарат показывает человеку то, что он не может видеть сам. Не случайно изображение Христа на Туринской плащанице увидели только на ее первом фото, а сегодня широко распространены вера в то, что на фото можно видеть (и видят) выходцев из иного мира, таинственные явления, незримо присутствующие в нашей жизни.
Так возникает «иконичность» фотографии, ее способность, как иконы, передавать одновременно разные уровни человеческого бытия. То есть фотографирование превратилось из процесса фиксации реальности в создание новой реальности.
Профессиональных фотографов не интересует мир, их интересует фото мира. Хороший пример этого – Родченко.
Но фотография это не бесстрастная фиксация происходящего. Особенность «метафизики» фотографии состоит в том, что не все допустимо снимать. В разные эпохи существовали разные допущения. Так, в позапрошлом столетии было широко распространено фотографирование мертвых, даже детей, для чего покойников специально усаживали и одевали. В отечественной культуре бытовой фотографии вплоть до 1970-х годов было широко распространено обыкновение снимать похороны. Сегодня в быту обязательно снимают свадьбы, не обязательно дни рождения, но не снимают похороны, что, очевидно связано с изменение внутреннего восприятия этих событий.
Возникновение фотографии изменило мировое искусство. Художественное умение, талант, мастерство заменил объектив. Французский художник Делярош, увидев первый дагерротип сказал: «с сегодняшнего дня живопись мертва». Уже во второй половине XIX века фотография убивает портретную живопись и вызывает в художественном мире активный процесс поисков новой художественной реальности, области, где фотография не конкурентна, ибо зачем долго и трудно изображать красками то, что может быть запечатлено мгновенно с помощью объектива.
Именно из этого противоборства вырастают импрессионизм, фовизм, прерафаэлиты, авангард. Одни пытаются быть более точными, чем фотография, другие более истинными, третьи ухватить то, что фотография видеть не способна, но все они понимают, что мир изменился навсегда.
Необходимо также обратить внимание на разницу цифрового и реального фото. Цифровое фото вообще не существует в реальности. Поэтому исчезает понятие «старое фото», его больше не может быть, также как при компьютерных текстах исчезает понятие черновика.
Изучить творческий процесс станет невозможно, пусть даже в большинстве случаев сегодня это и к лучшему. Оцифровать старое фото – это осовременить и, отчасти, уничтожить его.
Цифровые фото смотрят гораздо реже. Чем реальные и еще реже печатают. То есть включается механизм, который парадоксальным образом лишает явлении права на рождение именно потому, что оно может родиться в любой момент и для этого не требуется усилий. То есть возможность заменяет реальность, действительность и реализацию.
Цифровое фото это
развоплощенный образ, поэтому невозможна цифровая икона. Не говоря уже о том, что цифровое фото целиком зависит от компьютера и живет лишь пока живет носитель.
Знакомство с темой лучше начинать с Вальтера Беньямина "Краткая история фотографии" - сегодня это уже классика. И, безусловно, Сьюзен Зонтаг - эссе о фотографии
http://artguide.com/posts/265-s-iuzien-sontagh-o-fotoghrafii-m-ad-marginem-2012-295 У неё стоит прочесть не только это, она похожа на Ханну Арендт, но более современную и актуальную, но начинать можно от этого эссе.
Знакомство с темой лучше начинать с Вальтера Беньямина "Краткая история фотографии" - сегодня это уже классика. И, безусловно, Сьюзен Зонтаг - эссе о фотографии
http://artguide.com/posts/265-s-iuzien-sontagh-o-fotoghrafii-m-ad-marginem-2012-295 У неё стоит прочесть не только это, она похожа на Ханну Арендт, но более современную и актуальную, но начинать можно от этого эссе.
Артгид
Сьюзен Сонтаг. О фотографии. М., Ad Marginem, 2012 | Артгид
Знакомить читателей со знаменитой книгой мы начнем с цитаты: «...в последнее время фотография стала почти таким же популярным развлечением, как секс или танцы...».
Сегодня говорим о медицине. Вопрос этот отнюдь не праздный и не личный, а вполне социальный. На что можно обратить внимание?Что мы сегодня наблюдаем в сфере взаимоотношений медицины и общества, врача и человека?Благодаря т.н. "Постмодернизму" была разрушена граница между нормой и патологией. То есть отклонение от нормы стало считаться нормой или, иными словами, болезнь стала считаться здоровьем. Таким образом, болезнь, которая всегда была за пределами «тела общества» была введена в него.
В результате больные (особенно с разрушенной или искаженной психикой) стали «нормальной» частью общества, общество было вынуждено их признать. Соответственно, их стало труднее лечить.
Медицина была вынуждена отреагировать на эту тенденцию и признать некоторые болезни нормой, а нормы, наоборот, патологиями. Возникли новые болезни, как, например, «синдром гиперактивности», «дефицита внимания», «ожирение», которые раньше считались просто особенностями развития физиологии и психики. Совершенно очевидно, что две последние болезни возникли как ответы на захлестнувшую мир эпидемию здорового питания, а также исключительное внимание к половой сфере. Иными словами, болезни сегодня часто возникают или исчезают как социальный феномен, они социально конструируются, то есть вносятся в общество извне, а не появляются изнутри, как проявление тех или иных патологий тела или психики.
Это хорошо видно на примере замены в общественном сознании понятия «пол» на неконкретное «гендер». «Пол» это то, что я есть. «Гендер» это то, как я себя представляю, то есть это «пол», находящийся в прямой зависимости от внешних культурных и социальных установок.
Здоровье и пути к нему сегодня становятся модой, а, следовательно, к ним немедленно начинают применяться те же экономические стратегии, которыми пользуется модный бутик – реклама, заказы, «клиент всегда прав». Не случайно возникло понятие «медицинский шопинг», когда человек обходит престижные лечебные учреждения, лечась во всех и сравнивая методы, есть и "медицинский туризм».
Поэтому если сегодня уже есть нефтяные, газовые и водяные войны, то возникнут «войны органов» и «здоровых тел», следует ожидать и возникновения «биополитики», когда здоровье будет определять место человека в социальной иерархии не по существующему соотношению «способен физически/не способен», а соответствии с социальными и политическими стандартами.
В обществе, которое все время играет, медицина тоже становится игрой, превращается в состязание со ставками и множеством игроков. Вместо здоровья и болезни – главных «объектов» медицины - на первый план выходят игроки. Пациенты, врачи, посредники, использующие технологии, стратегии, риски, ставки. Игроки, которых интересуют, прежде всего, правила игры, а не реальность. Главная цель – выздоровление – уходит все дальше, процесс лечения превращается в цель, то есть неглавное становится главным и наоборот: «вас лечат – и хорошо», «скоро все будет, как надо», пациент и врач ведут сложную игру в диагностику, профилактику и лечение.
Все это накладывается на особенности национального сознания. У нас
нередко , «жестокие профессионалы», часто проигрывают тем, кто гораздо менее профессионален, но приятен в общении. Еще одна чисто национальная проблема. Прошедшие нелегкие десятилетия утвердили в социуме массовую практику самолечения - в случае болезни 47% будут обращаться к соседям и только 34% – к врачу. То есть они готовы умереть, но не лечиться. То есть здоровье для них не ресурс.
Идёт дискуссия о месте врача в медицине. Уже существует устойчивая точка зрения, что врач больше не нужен в его прежнем качестве, а должен занять место стороннего наблюдателя за компьютерами и роботами.
Об этом и многом другом в номере "Prime Russian Magazine", интеллектуальном журнале, к сожалению, недавно прекратившем своё существование. Но мы будем к нему регулярно возвращаться.
В результате больные (особенно с разрушенной или искаженной психикой) стали «нормальной» частью общества, общество было вынуждено их признать. Соответственно, их стало труднее лечить.
Медицина была вынуждена отреагировать на эту тенденцию и признать некоторые болезни нормой, а нормы, наоборот, патологиями. Возникли новые болезни, как, например, «синдром гиперактивности», «дефицита внимания», «ожирение», которые раньше считались просто особенностями развития физиологии и психики. Совершенно очевидно, что две последние болезни возникли как ответы на захлестнувшую мир эпидемию здорового питания, а также исключительное внимание к половой сфере. Иными словами, болезни сегодня часто возникают или исчезают как социальный феномен, они социально конструируются, то есть вносятся в общество извне, а не появляются изнутри, как проявление тех или иных патологий тела или психики.
Это хорошо видно на примере замены в общественном сознании понятия «пол» на неконкретное «гендер». «Пол» это то, что я есть. «Гендер» это то, как я себя представляю, то есть это «пол», находящийся в прямой зависимости от внешних культурных и социальных установок.
Здоровье и пути к нему сегодня становятся модой, а, следовательно, к ним немедленно начинают применяться те же экономические стратегии, которыми пользуется модный бутик – реклама, заказы, «клиент всегда прав». Не случайно возникло понятие «медицинский шопинг», когда человек обходит престижные лечебные учреждения, лечась во всех и сравнивая методы, есть и "медицинский туризм».
Поэтому если сегодня уже есть нефтяные, газовые и водяные войны, то возникнут «войны органов» и «здоровых тел», следует ожидать и возникновения «биополитики», когда здоровье будет определять место человека в социальной иерархии не по существующему соотношению «способен физически/не способен», а соответствии с социальными и политическими стандартами.
В обществе, которое все время играет, медицина тоже становится игрой, превращается в состязание со ставками и множеством игроков. Вместо здоровья и болезни – главных «объектов» медицины - на первый план выходят игроки. Пациенты, врачи, посредники, использующие технологии, стратегии, риски, ставки. Игроки, которых интересуют, прежде всего, правила игры, а не реальность. Главная цель – выздоровление – уходит все дальше, процесс лечения превращается в цель, то есть неглавное становится главным и наоборот: «вас лечат – и хорошо», «скоро все будет, как надо», пациент и врач ведут сложную игру в диагностику, профилактику и лечение.
Все это накладывается на особенности национального сознания. У нас
нередко , «жестокие профессионалы», часто проигрывают тем, кто гораздо менее профессионален, но приятен в общении. Еще одна чисто национальная проблема. Прошедшие нелегкие десятилетия утвердили в социуме массовую практику самолечения - в случае болезни 47% будут обращаться к соседям и только 34% – к врачу. То есть они готовы умереть, но не лечиться. То есть здоровье для них не ресурс.
Идёт дискуссия о месте врача в медицине. Уже существует устойчивая точка зрения, что врач больше не нужен в его прежнем качестве, а должен занять место стороннего наблюдателя за компьютерами и роботами.
Об этом и многом другом в номере "Prime Russian Magazine", интеллектуальном журнале, к сожалению, недавно прекратившем своё существование. Но мы будем к нему регулярно возвращаться.
На титуле "Спас Златые Власы", уникальная икона 12 века, "посаженная" за решетку. Аннотация к картине Нестерова, очевидно, была приятна самому Нестерову - на момент издания путеводителя он был ещё жив и бодр. Восторги по поводу крематория отсылают нас к "Золотому телёнку", где некоторые персонажи спрашивали друг у друга "Ну что, в крематорий пора?" "Огненное погребение" тогда противопоставлялось церковным похоронам и считалось важным оружием в борьбе против религии. Не случайно многие советские вожди публично обещали быть кремированными после смерти.
Поучительный документ. "Карта губернии Иркутской с американским берегом и прилежащими островами". 1818 год.
Сегодня поговорим о жутковатой теме – нацистских концентрационных лагерях в несколько непривычном ракурсе - как феномене социальной жизни и общественной мысли Европы середины прошлого столетия. Почва для возникновения «феномена Освенцима» (назовем его так), считающегося сублимацией концлагеря, как явления, начала готовиться сразу после окончания Первой Мировой войны.
Система концлагерей была выстроена так, что смерть, которая обычно представляется, как некое мгновение перехода из временной жизни в вечную, как отрицание жизни, оказалась внесена непосредственно в жизнь и существовала в ней продолжительное время. То есть человека, которого раньше убивали (или он умирал) один раз в конце жизни, теперь убивали на протяжении жизни. В результате жизнь и смерть становились неразделимы между собой, смерть теряла признак конца жизни. В этой ситуации человек переставал понимать, жив он или мертв, и если жив, то можно ли назвать жизнью то, что хуже смерти.
«Ретроспективное существование» (по выражению Э.Фромма), то есть существование, когда все лучшее, все похожее на жизнь, осталось в прошлом, а будущего нет, лишь подчеркивали «пребывание в смерти». Одним из следствий системы концлагерей становится равнодушие к смерти. Человек оказывался постоянно находящимся между жизнью и смертью – он не имел сил и желания покончить с собой, но и не имел возможности жить. Возникала неизвестная ранее новая, «третья», пограничная форма существования, формировавшая новый тип человека, которого больше интересовало не «что произойдет», а «как произойдет». То есть боялись не смерти, а умирания и его форм.
Люди, немощные телом, но имевшие любую духовную опору, лучше переносили лагерную жизнь и чаще оставались в живых, чем физически сильные натуры. Скептики-интеллектуалы оказывались в Освенциме в ужасном состоянии. Разум, интеллект, образованность, начитанность, то есть то, что прежде составляло фундамент и стержень жизни, теперь превратилось в главного врага заключенного, становилось одним из ключевых факторов, ведущих человека к гибели.
Когда реальная смерть наступала, человек лишался последнего права – права оставить свой след, память о себе в этом мире. Еще при жизни в лагере человек лишался самоидентификации, имени, стереотипов поведения, способности мыслить, а после смерти превращался в пепел, не оставляя после себя даже могилы. В результате, Освенцим, по мнению Х.Арендт, впервые в истории предъявил миру парадоксальный «опыт несуществования», когда человек оказывался не нужен даже самому себе.
Провозгласив устами Ф.Ницше «смерть Бога», то есть абсолютного блага, Европа столкнулась в форме Освенцима с явлением Абсолютного Зла. Зла, которому нечего было противопоставить. В связи с этим после войны общественное сознание Европы столкнулась с неразрешимой задачей. Опыт религиозной оценки такого рода событий был к середине ХХ столетия утрачен, а описать и постичь произошедшее в обычных категориях оказалось невозможно, ибо то, что произошло, находилось за пределами любой рациональности и рассудительности, за границами любой науки. Поэтому данный феномен не понят и не осмыслен до сих пор.
Освенцим стал той чертой, перейдя которую, Европа изменилась навсегда. Исчезнув, «концентрационный мир», поставил перед европейским сознанием несколько вопросов, актуальных и сегодня. Первый сформулировал Т.Адорно, считавший, что Освенцим есть факт тотальной культурной катастрофы Запада. Он спрашивал, можно ли после Освенцима жить дальше? Ответ на этот вопрос давал С.Беккет, персонажи которого после Освенцима не столько «живут», сколько «выживают», словно на настоящую жизнь у них под гнетом памяти уже не хватает сил. Еще один вопрос - неужели нельзя было предвидеть этого? Кафка предвидел, но кто обратил на него внимание? И вопрос – если все тогда согласились с Освенцимом, значит ли это, что и я согласился бы? Попытку ответить на этот вопрос мы видим в конфликте поколений в 1960-е.
На эту тему не так много серьезных книг (П.Леви, Ж.Амери, Э.Фромм), но одна из лучших это «Просвещенное сердце» психолога Бруно Беттельхейма. Он в 1938-1939 годах
Система концлагерей была выстроена так, что смерть, которая обычно представляется, как некое мгновение перехода из временной жизни в вечную, как отрицание жизни, оказалась внесена непосредственно в жизнь и существовала в ней продолжительное время. То есть человека, которого раньше убивали (или он умирал) один раз в конце жизни, теперь убивали на протяжении жизни. В результате жизнь и смерть становились неразделимы между собой, смерть теряла признак конца жизни. В этой ситуации человек переставал понимать, жив он или мертв, и если жив, то можно ли назвать жизнью то, что хуже смерти.
«Ретроспективное существование» (по выражению Э.Фромма), то есть существование, когда все лучшее, все похожее на жизнь, осталось в прошлом, а будущего нет, лишь подчеркивали «пребывание в смерти». Одним из следствий системы концлагерей становится равнодушие к смерти. Человек оказывался постоянно находящимся между жизнью и смертью – он не имел сил и желания покончить с собой, но и не имел возможности жить. Возникала неизвестная ранее новая, «третья», пограничная форма существования, формировавшая новый тип человека, которого больше интересовало не «что произойдет», а «как произойдет». То есть боялись не смерти, а умирания и его форм.
Люди, немощные телом, но имевшие любую духовную опору, лучше переносили лагерную жизнь и чаще оставались в живых, чем физически сильные натуры. Скептики-интеллектуалы оказывались в Освенциме в ужасном состоянии. Разум, интеллект, образованность, начитанность, то есть то, что прежде составляло фундамент и стержень жизни, теперь превратилось в главного врага заключенного, становилось одним из ключевых факторов, ведущих человека к гибели.
Когда реальная смерть наступала, человек лишался последнего права – права оставить свой след, память о себе в этом мире. Еще при жизни в лагере человек лишался самоидентификации, имени, стереотипов поведения, способности мыслить, а после смерти превращался в пепел, не оставляя после себя даже могилы. В результате, Освенцим, по мнению Х.Арендт, впервые в истории предъявил миру парадоксальный «опыт несуществования», когда человек оказывался не нужен даже самому себе.
Провозгласив устами Ф.Ницше «смерть Бога», то есть абсолютного блага, Европа столкнулась в форме Освенцима с явлением Абсолютного Зла. Зла, которому нечего было противопоставить. В связи с этим после войны общественное сознание Европы столкнулась с неразрешимой задачей. Опыт религиозной оценки такого рода событий был к середине ХХ столетия утрачен, а описать и постичь произошедшее в обычных категориях оказалось невозможно, ибо то, что произошло, находилось за пределами любой рациональности и рассудительности, за границами любой науки. Поэтому данный феномен не понят и не осмыслен до сих пор.
Освенцим стал той чертой, перейдя которую, Европа изменилась навсегда. Исчезнув, «концентрационный мир», поставил перед европейским сознанием несколько вопросов, актуальных и сегодня. Первый сформулировал Т.Адорно, считавший, что Освенцим есть факт тотальной культурной катастрофы Запада. Он спрашивал, можно ли после Освенцима жить дальше? Ответ на этот вопрос давал С.Беккет, персонажи которого после Освенцима не столько «живут», сколько «выживают», словно на настоящую жизнь у них под гнетом памяти уже не хватает сил. Еще один вопрос - неужели нельзя было предвидеть этого? Кафка предвидел, но кто обратил на него внимание? И вопрос – если все тогда согласились с Освенцимом, значит ли это, что и я согласился бы? Попытку ответить на этот вопрос мы видим в конфликте поколений в 1960-е.
На эту тему не так много серьезных книг (П.Леви, Ж.Амери, Э.Фромм), но одна из лучших это «Просвещенное сердце» психолога Бруно Беттельхейма. Он в 1938-1939 годах