Возвращаемся к старым текстам. Вопрос о болезни всегда был одним из тех вопросов, который касался каждого, невзирая на лица, счета и социальный статус. Сегодня, когда одной из главных проблем становится поиск места каждого человека, сообщества, явления, вещи в изменившемся мире, вопрос о болезни престает быть просто проблемой здоровья отдельного человека и его близких. Если приглядеться внимательнее, то любая болезнь это общественный феномен, «глобальные» болезни маркируют те или иные эпохи, возникают и исчезают вместе с ними, являются метафорами худшего, что есть во времени. Так, туберкулез есть болезнь-символ XIX века, рак – парадигматическая болезнь века ХХ-го, а СПИД – нынешних времен. Все эти болезни связаны с личными психологическими чертами, окружены культурными мифами, которые воздействуют на врача, пациента, общество. Достаточно вспомнить, что тот же туберкулез был романтизирован в позапрошлом столетии (чахоточные красавицы), а сегодня маргинализирован (бомжи, заключенные).

Мифы, окружающие болезни, являются отражением эпохи. Рак символизирует страх перед миром, невозможность построить нормальное общество, смерть и обреченность. СПИД, по мысли Д.Кримпа, не существует отдельно от практик его концептуализации и репрезентации, индивидуального и общественного реагирования на болезнь. То есть болезни – метафоры зла, всегда были есть и будут. И когда исчезнет рак, то возникнет что-то другое. Причем эти метафоры и есть то, что заполняет ландшафт общественного пространства. Можно обратить внимание на то, что на болезнь переносятся объекты наших глубинных страхов (разложение, гниение, бессилие, обреченность, непоправимость), то есть на болезнь проецируется наше восприятие зла. После чего болезнь, уже обогащенная смысловыми оттенками, становится взглядом, вновь проецируется на мир. Само отношение к болезни это феномен уже исключительно социальный. Если болезнь есть явление биологического порядка, то отношение к ней - социального и психологического.

Болезнь есть новая форма взаимоотношений человека и его тела. В болезни человек перестает знать, что значит его тело, у него исчезает ранее бывший твердый способ означивания, истолкования своего тела. Он стремится понять заново, что же значит его тело. Поэтому сегодня, в эпоху культа производства здорового тела, эпоху технологий пользования телом, когда оно уже не просто оболочка, а поле политики и культуры, отношение к болезни, нарушающей привычные контакты человека и тела, стремительно меняется, ведет к панике, поиску виновных и панацей.

Болезнь неотделима от боли и последняя сегодня также становится феноменом, который шире самого явления, так как нередко больнее бывает чувство человека, а не состояние. Боль отрицает язык, а абсолютная боль упраздняет язык, не случайно, описывая боль, человек использует сравнения: «это как будто…». Боль является сублимацией одиночества, так как никто не может испытать боль за другого. Боль как и болезнь создает собственный мир, который есть не продукт мысли человека, а вторжение иного мира в меня, мира, который отличается от других по ощущениям.

Болезнь всегда протекает в рамках субъективного времени, пространства и даже языка, - и конструирует их. Как долго длится боль и сколько еще надо ждать, чтобы она прошла? Сколько я могу сегодня пройти, чтобы не устать? Как мне лучше объяснить врачу, как у меня болит? Эти вопросы и связывают болезнь непосредственно с жизненным миром - миром «под рукой» - пациентов. Болезнь влияет на три измерения жизненного мира: время, пространство и язык.

Как ни удивительно, работ на эту тему пока еще очень мало. Но одна из лучших это Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора», наконец-то вышедшая в России (М., 2016). Зонтаг, смертельно больная раком, сумела даже свою болезнь превратить в поле изучения, рассмотреть ее общественные и политические смыслы. Затем у упомянутому выше эссе добавилось еще одно «Спид и его метафоры». Обе работы изданы под одной обложкой и, по совести, их стоило бы включить в обязательный курс для студентов медицинских факультетов и не только.

Имя Клода Леви Стросса известно всякому, кто хоть когда-нибудь интересовался первобытным мышлением, мифами, антропологией в целом. Сегодня у нас его небольшая книжка, состоящая из трёх лекций, прочитанных в 1980-х годах в Токио ("Узнавать других. Антропология и проблемы современности". М., 2016) Жанр лекций, как и интервью или диалогов интеллектуалов (вспомним Тойнби-Икеда, Эко-Каррьер, Гумилёв-Панченко, из современных Пигров-Секацкий, цикл интервью А.Штайнзальца М.Горелику, лекции Мамардашвили и пр.) хорош тем, что позволяет прикоснуться к интеллектуальным возможностям автора в "упрощённой", более доступной форме.

Форме, которая часто раскрывает книжного собеседника с неожиданной стороны, проявляет его способность коротко, интересно и доступно излагать суть своих концепций и теорий. Все знают, что есть авторы великолепных книг, которые на своей лекции способны за 15 минут угробить зал могильной скукой и не могут вымолвить двух слов в свободном общении. А ведь социальная ценность и значимость любого исследователя и мыслителя оценивается именно по его способности быть понятым непрофессионалами, а не по признанию в своём кругу.

Клода Леви Стросса интересно читать во всех видах. И его лекции будут особенно важны для тех, кто впервые решил с ним ознакомиться, но пока ещё робеет при виде "Мифологик" или "Первобытного мышления". Автор отвечает в этих лекциях на самый главный вопрос - зачем нужна антропология? Проблемы, например, всей нашей средней и высшей школы в значительной степени связаны с тем, что школьники и студенты не могут понять, зачем они ЭТО учат, кому ЭТО ВСЕ нужно? Леви Стросс объясняет, зачем нужна его наука. "Если догмат о неудержимом материальном и нравственном прогрессе запада переживает серьёзнейший кризис, то, может быть, стоит поискать пути выхода из него у народов, которые считались и считаются примитивными", - спрашивает он.

Стоит поискать общего у нас и у них - ведь на человека, наблюдающего за другим человеком, самое сильное впечатление производит то, что в них есть общего. Тем более, что примитивные народы вовсе не примитивны - они являют нам не убожество, а оригинальные формы социальной жизни. И эти формы оригинальны и уникальны до тех пор, пока мы не начинаем утверждать у них, как нам кажется, цивилизацию, считая себя благодетелями.

В 16 веке аборигены Южной Америки не знали проказы, паралича, летаргии, язв, многих телесных недугов, а уже через полтора столетия после знакомства с европейцами их численность упала из за новых болезней со 100 до 4-5 миллионов. Антропология напоминает, что за экономический рывок, который 500 лет назад сделал Запад, пришлось заплатить десяткам "примитивных" стран и миллионам их жителей. Поэтому наша цивилизация и отстраняется от так называемых отсталых обществ, потому что видит в них плод своей деятельности в таком ужасном виде, что не хочет его признавать.

Стоит с помощью антропологии искать и различия. Почему японский столяр толкает рубанок не от себя, а к себе? Почему японец, уходя из дома, подчёркивает намерение вернуться, а не выйти, как в Европе? Почему японская хозяйка говорит не "опустить во фритюр", а "поднять из фритюра"? Почему в японском языке глагол действия всегда в конце? Почему племена Новой Гвинеи, научившись у миссионеров играть в футбол, не стремились к победе одной из команд, а играли до тех пор, пока обе команды не набирали равное количество побед и поражений и игра заканчивалась не тогда, когда определялся победитель, а когда становилось ясно, что никто не проиграет?

Это не мелочи - именно здесь и проявляются ключевые различия народов и культур. И антропология здесь учит не только пониманию, но и терпимости, стремится заставить нас "задаться вопросами о самих себе". Действительно, а почему мы толкаем рубанок от себя? Почему мы, говоря "Я", прикладываем руку к груди - японцы, например, прикладывают к носу. Так где наше "я" - в груди/сердце или голове? Почему нам необходимы длиннейшие паузы перед началом тяжёлой работы особенно в новых условиях, паузы, объясняемые загадочной для западного европейца формулой "Погоди, дай привыкнуть..."? Почему мы все делаем в последнюю ночь перед дедлайном, хотя был месяц, чтобы все успеть?

И это не все вопросы, которые ставит антропология. Мы постоянно боремся за кусок хлеба, за достаток, в транспорте нередко чувствуем себя во враждебной среде. Почему же "примитивные" народы без горячей воды, транспорта и прочего не знают этих страхов в принципе? Почему аборигены Австралии, Южной Америки, Меланезии и Африки работают всего два-четыре часа в день и им этого хватает, чтобы содержать большую семью? Да мы только и мечтаем о таком режиме, а у них он был всегда. Почему они не признают власть большинства (демократию), а стремятся к абсолютному согласию, почему они отказываются меняться?

Они обгоняют нас в вопросах социального родительства, суррогатного материнства, майя за 500 лет до Европы знали "ноль" в математике, а пронзительные литературные сочинения, психологически тонкие и глубокие японцы знали уже в 13 веке, за 500 лет до европейских достижений. Над всем этим стоит задуматься. И перейти к более сложным работам Клода Леви Стросса.

"Все, все проходит; бьют барабаны, и базар затихает – пестрый кипучий базар нашей жизни. Одна за другой закрываются лавки суетных мелких желаний, пустеют ряды страстей, площади надежд и ярмарки устремлений; становится вокруг тихо, просторно, с неба льется грустный закатный свет, – близится вечер, время подсчета прибылей и убытков. Вернее – только убытков; вот мы, например, – многоскорбный повествователь этой истории, не можем, не кривя душой, похвалиться, что заканчиваем базар своей жизни с прибылью в кошельке.

Миры совершают свой путь; мгновения цепляются за мгновения, минуты – за минуты, часы – за часы, образуя дни, месяцы, годы, – но мы, многоскорбный повествователь, из этой вечной цепи ничего не можем ни удержать, ни сохранить для себя, кроме воспоминаний – слабых оттисков, запечатленных как бы на тающем льду. И счастлив тот, кто к закату жизни найдет их не совсем еще изгладившимися: тогда ему, как бы в награду за все пережитое, дается вторая юность – бесплотное отражение первой. Она не властна уничтожить морщины лица, вернуть силу мышцам, легкость – походке и звонкость – голосу; ее владения – только душа.

Встречали вы старика с ясными и светлыми глазами? Это юность, повторенная в его душе, смотрит на вас, это бесплотный поцелуй из прошлого, подобный свету погаснувшей звезды, это блуждающий где-то и наконец вернувшийся к нам обратно звук струны, которая давно уж отзвенела. Да будет ниспослана такая милость и нам за все наши горести и утраты: пусть никогда не изгладится в нашем сердце благословенный оттиск, оставленный юностью, – дабы, вернувшись к нам на закате, узнала она дом, в котором когда-то жила…"

Это цитата из великолепной книги Леонида Соловьева "Очарованный принц" о приключениях смешного, хитрого, восточного бродяги Ходжи Насреддина, народного символа справедливости, который приходит тогда, когда уже никто не может помочь. На праздниках трудно и не всегда хочется читать что-то умное, припадки шашлычной одержимости следуют один за другим, не давая опомниться и придти в себя. Но вечером, когда шашлык немного прошёл, отпустило, можно предаться истинной красоте. Красота сюжета "Принца", образа и, главное, языка, который влечёт за собой все дальше и дальше. Великолепно сочетание веселья и щемящей грусти, общей образности и тщательной проработки деталей. Тем, кто никогда не был в Бухаре, Коканде и вообще на Востоке, наверняка захочется туда, а те, кто был, затоскуют о далеких узких улочках, куполах и минаретах в раскалённом небе. Попробуйте почитать - вдруг понравится. Или перечитать. Если что, есть старый советский фильм "Насреддин в Бухаре", снятый в годы войны с великолепным Л.Свердлиным в главной роли. Но начинать лучше все-таки с книги.

Очередная политическая тема, замаскированная под тему социальную, а именно - вопрос о реновации или, проще, о сносе пятиэтажек, ставит, прежде всего, вопросы об искренности "лидеров протеста", а именно, как всегда, журналистов. Ведь уже 20 с лишним лет сносят старинные особняки, то есть лишают Москву лица, а вместо него натягивают личину - страшные огромные здания без стиля, без формы, без мысли. То есть создают неархитектуру и неархитектурное пространство. Но никто из ныне негодующих этого "не замечал", а теперь возмущается тем, что и их коснулось, хотя это было неизбежно.

Почему? Снос памятников (а, значит, уничтожение подлинного и ценного и замена его изначальной фикцией, которая не приобретёт цены ни через сто лет, ни через двести) был проверкой на наличие чувства истории, корней и глубины у москвичей или того, что ими считается. Оскорбляемо ли это чувство (то есть существует ли оно) или нет (то есть его нет). Можно ли жить без корня? Есть ли чувство почвы? Проверка пройдена не была. Почвы никто не чувствовал, никто не вступился. Это был сигнал, что можно...

А ведь разрушенный старинный особняк это наша общая история, наше общее человеческое время, жизнь кого-то, кто нам близок хотя бы в силу того, что жил 100-200 лет назад и стал достоянием, воздухом столетия, чертой культуры. Там, в особняках, как говорил Мандельштам "очертания живут". И вот вместо особняка возникает чужая и мелкая история чужого (чуждого) нам человека или группы людей, "пустое вместо", в котором невозможна жизнь, а возможна только деятельность. И никаких очертаний.

Здания-чучела компьютерной архитектуры два десятилетия обезлюживают, мертвят город, выжигая все вокруг себя, ради них убивают дома, в которых кто-то жил 100 дет назад, - надо ли теперь удивляться, что убивают дома, в которых живут и сейчас? И вот квартирошный нищенствующий революционизм выливается в воинствующую филологию, челобитные властям, попытки наверстать свою версту на акциях протеста, хотя это надо было делать хотя бы тогда, когда уродовали Царицыно и сносили Военторг. Вот прямо в эти дни на Малой Бронной 15б уничтожается усадьба Неклюдовых XIX века - много ли там собралось защитников?... Для нынешней реновации 20 лет готовилась почва, а заметили только сейчас, когда началось, хотя любой из несогласных, увидев, что на бесплодное прежде поле свозят чернозём, пашут и сыплют удобрения, догадался бы без посторонней помощи, что это не просто так - наверное, будут что-то сажать.

Здесь мы приходим к парадоксальному заключению, что людям, которым не интересен особняк в центре, не интересен и собственный дом. Глядя в молчании на снос очередного "домика старой Москвы" (Цветаева) в центре, на замену одной гостиницы "Москва" на другую, вроде такую же, да не такую, он внутренне уже готов к тому, что доберутся и до его панельной двушки в Черемушках, что и на ее месте будет что-то стоять, но вот будет ли он в этом "что-то". Ты неприкосновенен, пока к тебе не прикоснулись.

Поэтому, прежде чем делать выводы следом за СМИ, повторяя "распил", "обман", "безобразие", стоит хотя бы немного разобраться, почему так произошло. То есть задуматься, в частности, над тем, как потеря архитектуры сказывается рано или поздно на стиле жизни даже тех, кто никогда не интересовался никакой архитектурой. Для понимания этого предлагается тонкая книжка архитектурного критика Григория Ревзина с любопытным названием "Великолепная двадцатка. Архитектура Москвы и зачем она была". (М., 2013). Отличный язык и очень точные наблюдения за происходящим в Московской архитектуре последние 20 лет дают возможность понять, как архитектура связывает и разобщает времена, как отвечает пространством на вопрос о смысле жизни, как соотносятся архитектура и идеология. Глядя на московскую архитектуру, убеждаешься, что идеологии у нас нет, ибо эта архитектура ничего не выражает и ни о чем ни с кем не говорит. Какая нибудь "Башня Федерация" это всего лишь архитектурная Собчак - никчемная, глянцевая, дёшево-дорогая и доступная для любого клиента с деньгами и без вкуса. Поэтому стоит почитать Ревзина. Кстати, там всего 27 страниц.

#Книжнаяполка Сегодня мы вводим новую рубрику "Книжная полка", в которой время от времени будем публиковать фотоподборки книг на самые разные темы и самых разных авторов, как образец гипотетических (желаемых) полок в библиотеках читателей канала. Начнём с Умберто Эко.

Подборка почти полная - не хватает книг "История уродства", "Как написать дипломную работу", нет почти всех художественных книг "Маятника Фуко", "Острова накануне", "Баудолино", "Пражское кладбище", "Нулевой номер", истории Средневековья под редакцией Эко. Представлены две его важнейшие работы по семиотике, две книги диалогов. Надо помнить, что ещё не все творческое наследие Эко переведено.

- Христианин верил, что он центр мира, просвещённый человек знает, что его место на обочине мира.
- Кино и радиовещание больше не претендуют на статус искусства - это всего лишь бизнес, возведённый в статус идеологии.
- Стремление к единообразию в культурной сфере неизбежно приведёт к единообразию в политике.
- Смысл существования современных произведений культуры в том, чтобы гарантировать прочность системы, которую они сами и составляют.
- Современная культура подавляет любые попытки додумать что-то самостоятельно.
- Сегодня любой творческий порыв художника подчинен мнению безграмотного руководства.
- Угнетенные всегда относились к правилам, навязанным ими угнетателями, серьёзнее, чем сами последние - именно так себя сегодня ведёт аудитория телеканалов.
- Удовольствие превращается в скуку, поскольку, чтобы приносить удовольствие, развлечение не должно стоить потребителю никаких усилий, а потому обязано строго следовать по наезженной колее устоявшихся ассоциаций. У зрителя не должно возникать потребности мыслить самостоятельно: в предлагаемом продукте уже заранее прописаны все предполагаемые реакции при помощи сигнального кода.
- Конвейерное производство прекрасного больше не оставляет шансов безотчетному боготворению, с которым было всегда сопряжено восприятие красоты.
- Слияние культуры и развлечения выражается сегодня не только в форме вырождения культуры, но и в той же степени и в форме придания развлечению возвышенного характера.

Небольшую работу двух классиков - Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно "Культурная индустрия. Просвещение, как способ обмана масс" (М., 2016) можно растащить на цитаты, каждую из которых (или в сочетании) стоит применять как противоядие, когда телевизор или интернет предлагает очередной "культурный продукт". Ее достаточно прочесть (тем более, что она очень небольшая) для того, чтобы понять, кто, что, зачем и почему предлагает нам ежедневно и ежечасно, соблазняя разницей форматов и бюджетов, захватывающими картинками и звонкими ударами по лицам, закадровым хохотом и вымученным слезливым страданием.

Она помогает стать самостоятельным в настоящем выборе, а не в выборе между Первым каналом и НТВ, отличить подделку от оригинальной вещи и не смеяться там, где все падают от хохота. В общем, сделать шаг к себе настоящему, а не симулякру, произведённому на культурном конвейере. Особую пикантность книге придаёт тот факт, что она издана "Гаражом" и "Ад Маргинем" - флагманами отечественного разрушения и искажения культуры. Скорее всего, издатели ее сами не читали, а если и читали, то не поняли, что речь о них. Этот парадокс давно известен - многие маргиналы от современной культуры не узнают себя в зеркале или на картинке (как животные или некоторые аборигены Африки), искренне считая, что они и есть просветители, а все остальные, не согласные с тем, что кусающийся на улице голый Кулик есть искусство суть туземцы и дикари, не тронутые цивилизацией. Может, это и лучше, особенно если ещё раз перечесть предложенного выше Клода Леви Стросса.

Потребительские практики современной цивилизации заставляют потреблять отнюдь не только вещи. Потребляется пространство (туризм), время (сериалы, клубы), власть (Медведев, например, классический пример не власти, но «потребления власти») и, наконец, тело. Все изнурительные практики, направленные на похудение и трансформации себя являются именно примером потребления тела в консьюмеристской культуре, о чем писал еще Ж.Бодрийяр. Такое потребление неудивительно, ибо тело это то, что «под рукой», ближе всего и чем легче и нагляднее всего заниматься, это индикатор, по которому можно сегодня судить в целом об отношении людей к вещам, окружающему миру и даже к власти.

Вообще тело сегодня является ключевым концептом сегодняшнего бытия. Отсюда выстроилась и ценностная шкала – самое ценное в прямом и переносном смысле (то есть «продаваемое») это тело, самое ценное тело - молодое. Соответственно этой шкале вместе с практикой потребления тела возникли практики «телопроизводства», производящие тело без возраста (пластическая хирургия, ботокс, антивозрастные кремы и т.д.), которые бесконечно возвращают тело в «нормальное», то есть идеальное состояние. В связи с этим особое, фетишистское, почти мистическое значение приобретает гигиена, становящаяся формой инвестирования в собственное тело, которое становится настолько совершенным, что его можно без стыда демонстрировать окружающим. Поэтому стремление постоянно и максимально раздеваться на публике у самых разных категорий людей (визуально и словесно, в инстаграме, на пляжах и т.д.) – от «звезд» до обычной молодежи - наполнение телами разной степени обнаженности пространства СМИ свидетельствует не обязательно о распущенности, но связано с более глубокими процессами трансформации отношений к телу. В результате в здоровом теле уже не здоровый дух, а успешность и респектабельность.

Вокруг культа совершенного тела и молодости построено все – от индустрии фастфуда и развлечений до медицинских практик. Эпоху, когда главной социальной и культурной фигурой был взрослый, зрелый человек (дети и подростки были маленькие взрослые, они стремились скорее вырасти и стать такими, как родители, бабушки и дедушки), сменила эпоха господства и ценности молодости (теперь взрослые и пожилые усваивают подростковые привычки и практики - катаются на самокатах, развлекаются, красятся, одевают кроссовки и т.д.), когда дети и подростки не хотят взрослеть и остаются инфантильными до 30-35 лет. Отсюда недавно возникшие характерные субкультуры тамблер-герл и сэдбоев, точно отражающие эти перемены.

Проблеме «молодежного тела» посвящен малодоступный сборник «Pro Тело: молодежный контекст». (СПб., 2014). В нем представлены статьи о различных аспектах телесных практик молодежи – гигиенических, спортивных, пищевых, потребительских, о внутреннем конфликте молодого и зрелого тела. Сегодня на эту тему довольно немного работ и данная может послужить неплохим инструментом для самопознания. Кстати, нужно быть осторожнее со словом «молодежь» - старость начинается с того момента, когда в лексиконе появляется именно это словечко. Будем аккуратнее.