#Книжнаяполка Сегодня у нас в разделе книжной полки самое большое в мире собрание житий святых - Acta Sanctorum (Деяния святых). Напомним, что сборник житий как правило делается в хронологическом порядке - от января до декабря и по дням года располагаются жизнеописания святых. Это одно из самых "продолжительных" изданий в мире - первый том издания вышел в XVII столетии, последние тома ещё не выходили.

Идея издания появилась на рубеже XVI - XVII веков, а первый январский том вышел в 1643 году благодаря иезуиту Болланду, основателю научного сообщества (конгрегации) болландистов. Задача конгрегации состояла в собирании информации о жизни христианских святых. На протяжении уже почти трёхсот лет конгрегация болландистов собирает материалы и том за томом издаёт Acta Sanctorum. Каждое жизнеописание снабжено основательными введениями и комментариями. К отдельным томам прилагаются тематические исследования (в частности, о папах и Патриархах). Жития православных святых, подвизавшихся после великого церковного раскола 1054 года в издание не включались, однако в качестве предварительного тома за ноябрь был издан сборник житий святых Восточной церкви.Кроме житий святых в издании содержится много важных рассуждений по различным вопросам церковной истории.

В настоящий момент издание включает в себя 68 огромных томов, в которых описаны почти 15 тысяч святых, память которых празднуется с января по ноябрь. Последний на сегодняшний день том (начало декабря) вышел в Брюсселе в 1940 году и, очевидно, следует ждать продолжения. Примечательно, что январские жития составили только три тома, а октябрьские уже 13 томов - по мере развития проекта увеличивалось количество информации. Издаются Acta Sanctorum на латинском языке и представляют собой даже внешне внушительное зрелище, что хорошо видно по фотографиям, на которых представлен общий вид собрания, фрагмент собрания и титульный лист одного из томов. Для сравнения - жития святых Дмитрия Ростовского (одно из наиболее полных собраний православных житий святых) включает в себя 12 небольших книг. В любом случае ни один специалист по агиографии не может сегодня обойтись без этого издания. Идея перевода Acta Sanctorum на русский язык существует и, возможно, даже будет реализована, но, как говорил Некрасов: "жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе".

Закончилась выставка интеллектуальной литературы Non-Fiction и, как год назад, теперь есть возможность поговорить о новинках, которые удалось зацепить. Итак:

Для начала две книги гендерной исследовательницы А.Шадриной, вышедшие в библиотеке журнала «Новой литературное обозрение». Это «Дорогие дети. Сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в 21 веке» и «Не замужем. Секс, любовь и семья за пределами брака». Первая книга описывает эволюцию института материнства - каким он был ранее и что ждет общество от матерей сейчас. В процессе этой эволюции роль матери и отношение к детям менялись вслед за экономическим положением общества, ибо мораль предлагается государством из соображений экономической эффективности. Шадрина обращает внимание на то, что о психологических травмах, нанесенных детям матерями, заговорили не столько в силу ужаса этих травм, сколько в силу появления возможности распознать психологические проблемы, чего раньше не было. Помимо этого, в книге можно найти анализ советских и российских фильмов и сериалов, а также наблюдения о тренингах и роли психотерапии.

Вторая книга обращает внимание на то, что во всем мире наблюдается рост числа женщин, не состоящих в браке. В западных странах городские «одиночки» стали узнаваемой частью культурного ландшафта в конце 1980-х годов, сформировав уже особый социальный слой со своими взглядами и предпочтениями. Шадрина исследует причины и некоторые следствия этого феномена, обращаясь к повседневности карьерно ориентированных женщин, проживающих в больших городах, обращая внимание на вызовы, с которыми сталкиваются современные женщины, имея дело с моральными нормами, сформировавшимися в аграрных обществах.

Следущие три книги составляют серию. Первая называется «Рассвет», вторая «День» и третья «Ночь». Принадлежат они Нобелевскому лауреату Элиэзеру (Эли) Визелю и описывают историю пятнадцатилетнего мальчика (то есть его самого), побывавшего в Освенциме. Данная книга неоднократно признавалась в мире лучшим документальным произведением об ужасах Освенцима и стоит в ряду таких классических свидетельств, как книги Примо Леви и Бруно Беттельхейма. Визель показывает способность человека выживать в любых условиях, если в этом человеке остается хоть частица человека. При этом возраст не имеет значения. К этой же теме можно отнести и переиздание книги Лоуренса Риса «Освенцим. Нацисты и «окончательное решение еврейского вопроса». Пытаясь разобраться в том, как принимались ключевые решения по Освенциму, автор, журналист и историк телеканала BBC, по-новому освещает то, как создавался Освенцим и как он превратился в самое кошмарное место на земле, в трагический символ бесчеловечности, в ключ к пониманию того, как люди перестают быть людьми.

Феномен финской системы образования, за 20 последних лет ставшей одной из самых лучших систем образования в мире, обогнавшей Японию и США, в последнее время привлекает все больше исследователей. В своей книге «Финские уроки. История успеха реформ школьного образования в Финляндии» Паси Сальберг рассказывает, как за последнюю треть XX века финнам удалось сделать из посредственной школьной системы одну из лучших в мире, привлечь к профессии учителя самую талантливую молодежь и создать по всей стране школы, где дети не зубрят ответы на вопросы стандартных тестов, а учатся с радостью. В такой школе учиться не тяжело, но интересно, к каждому школьнику стараются найти индивидуальный подход, каждый учитель стремится работать творчески, а директора школ и вышестоящее начальство этому не препятствуют, а способствуют.

Небольшая, но увлекательная книга «Через сто лет. Ведущие экономисты предсказывают будущее» акцентирует внимание на том, что экономисты, возможно, обладают более эффективными инструментами для предсказания будущего, чем писатели-фантасты. Идеи экономистов, основанные одновременно на теории и практике, отражают их знание законов человеческого взаимодействия, а также годы экспериментов. На страницах книги десять выдающихся экономистов, включая нобелевских лауреатов, предлагают свои идеи относительно того, каким будет мир в 21 веке. В сценариях, варьируемых от оптимистических до сдержанно мрачных, эти мыслители рассматривают такие темы, как трансформация труда и заработной платы, продолжающийся рост неравенства, экономическое возвышение Китая и Индии, непрекращающаяся смена кризисов и восстановлений, блага технологий, экономические последствия политического экстремизма и долгосрочные последствия климатических изменений.

Книга архитектора Карло Ратти и дизайнера Мэтью Клодела «Город завтрашнего дня. Сенсоры, сети, хакеры и будущее городской жизни», выпущенная первоначально издательством Йельского университета и, наконец, переведенная у нас, представляет собой описание таких современных подходов к городскому проектированию, которые основаны на широком применении результатов аналитики больших данных и технологий «интернета вещей». Вводные главы книги отсылают нас к работам исследователей, чьи труды легли в основание современной философии медиа, сетевой культуры, глобальных социальных тенденций и систем (Корбюзье, Маклюэн, Кастельс, Негропонте, Латур и так далее). Далее авторы предлагают свой метод проектирования и прогнозирования городской среды и взаимодействий, сталкивая различные «умные» городские системы (от привычных форм датчиков до только разрабатываемых наносенсоров — «умной пыли»), полезный для жизни горожан и конструирования общественных пространств софт, стратегии цифрового управления мобильностью граждан, их транспортной активностью. Город рассматривается ими как гибридное пространство сочетания физических параметров с цифровым измерением.

А еще очередная книга Мишеля Пастуро, посвященная зеленому цвету (уже вышли «черный» и «синий»), сборник статей не нуждающейся в рекламе Ханны Арендт («Опыты понимания») и два новых выпуска периодики – новый номер «Логоса», посвященный творчеству Вальтера Беньямина и новый номер «Государство, религия, церковь», главной темой которого стали «Церкви в холодной войне». Некоторые из книг, приведенных выше, мы позднее разберем подробнее.

На этом месте могла бы быть «новая книга» Пелевина, но ее не будет. Ибо ее нет. У него вообще нет ни новых, ни старых книг. Рискуя навлечь на себя гнев тех, кто до сих пор читает Пелевина, коснемся один раз творчества подержанного кумира девяностых, стремительно рассасывающегося следом за его временем. Постараемся ответить на несколько простых вопросов, которые не принято задавать, ибо от ответов сразу рушится образ.
 
Для чего читать Пелевина? Он описывает реальность, в которой мы находимся, описывает бездарно, скучно, скудно - в жизни все гораздо ярче. Тогда для чего ее скверное удвоение, когда нам и одной больше чем достаточно? "Пелевин это абсурдистская реальность", - говорят нам, но такую реальность гораздо лучше и несоизмеримо талантливее воссоздавали Хармс, Хлебников, Ионеско и Колледж патафизики – зачем нам суррогат? У Пелевина нет языка, вернее, он абсолютно одинаковый у него, Ерофеева, Сорокина, Прилепина и прочих литераторов по призыву и приказу, так как это все одно и то же. Одинаков и уровень претенциозности и мелководье образности и отсутствие полутонов, смыслов, подтекстов… Тут же и матерщина и страстное желание – нет, не по-маяковски «кастетом кроиться у мира в черепе», - а всего лишь попасть в тусовку и рецензию какого-нибудь Быкова или Юзефович. Кстати, без последних вообще нет такого рода литературы. Островский без Добролюбова существовать мог, Пелевин без Быкова никак.  Языком Пелевина мог бы заговорить только серый, покосившийся провинциальный забор, но этим языком ничего нельзя написать, кроме Пелевина, этим языком нельзя признаться в любви и вообще ничего нельзя. Читать Пелевина это оставаться в круге того бытия, которое нам всем надоело и в котором нет никакого пространства, никакой перспективы, а только лишь квартирошный дымок, фельетонное остроумие, изжога и пацанская антропология.
 
Настоящий писатель никогда не пишет о себе - у Пелевина каждый текст автобиография, все персонажи ходульны и узнаваемы с первой книги и их число, как и число литературных приёмов, невелико. Засаленные безответные классики, претенциозные бессмыслицы, пошловатые каламбуры (Апельсины-цукербрины, Айфон-айфак), живопись из подъезда, для чего-то переведённая в литературу, служащую подписью под гениталиями, нарисованными на стене неопытной, но уже жаждущей рукой. Зачем читать эту унылую, выскобленную до дна уже в первой книге автобиографичность? Это действительно интересно? А он бы стал о нас читать? Мы все время зачем-то читаем тех, кому мы сами не интересны.
 
Пелевин труслив. Он всегда отстаёт от реальности ровно настолько, насколько нужно, чтобы быть в безопасности, он всегда со вчерашним лицом смело стоит за чужими, крепкими спинами, рассудительно и осмотрительно смеясь последним, когда уже можно. На этом он поднялся в 1990-х, когда, будучи слабеньким фантастом, начал атаковать амбразуру без пулемёта, смело потешаясь над "ЦеКака ПСс, которая является людям во время плена ума". К его чести, он оказался последовательным. Уровень каламбуров за 20 лет от Цекаки ушёл недалёко. Нынешние Г.Овнюк и Айфак это подтверждают, также как доказывают и несложный тезис - подмена для Пелевина (имён, сюжетов, лиц) не средство, а цель. Но если все вокруг именно этим, подменами, и заняты, то чем он лучше? 
 
Понятно, что, применяя к Пелевину каноны и традиции того, что привычно именуется литературой, мы неизбежно оказываемся уязвимы, так как оценивать Пелевина по правилам литературы нельзя, ибо правила есть, а литературы нет. Секрет Пелевина в том, что для того, чтобы дрянной текст считался хорошим, выворачиваются вверх дном правила и критерии. В этой ситуации Пелевину становится нечего предъявить. Трусливое искусство ускользания, спасительного перетекания, метаморфоз это единственное из искусств, которым он владеет. Если Цветаева считала, что чтение Маяковского требует физической растраты и после Маяковского нужно много есть, то чтение Пелевина ничего не требует вообще, даже чтения, а есть нужно не после, а одновременно. Под оливье у нас вообще все хорошо лезет, да и затраченное время будет не так жаль.
 
Впрочем, хватит о нем.

Сегодня у нас очень редкое и пока что единственное издание Альфреда Коржибского. Книга эта что-то типа квалификационного выпускного экзамена на звание мыслящего человека. Просто прочёл - "удовл", понял - "хор", смог понять через него окружающие явления - "отл". Последних единицы. Данная книга - пособие по взаимодействию с внешним миром. Дело в том, что сегодня в рамках усиливающегося процесса виртуализации жизни становятся особенно актуальны споры о взаимоотношениях мира и человека и особенно о языке этих взаимоотношений.

Такого рода вопросы обостряются в условиях периодически вспыхивающего конфликта человека и окружающей реальности. Христос одним из первых создал этот конфликт, переописав реальность античного мира в категориях любви, совести и истины, категориях, которые были понятны в то время в лучшем случае паре сотен человек. Этот же процесс мы наблюдаем в Европе на рубеже 15-16 веков в реформационных спорах и в России в начале прошлого столетия, когда футуристический "дыр бул щил" открыл дорогу советскому новоязу. Как пробиться сквозь язык к реальности, насколько точно он отражает ее? Если изречённая мысль есть ложь, то не стоит ли язык отменить вовсе (как цистерцианцы) или заменить вещами (как обитатели свифтовской академии).

Общая семантика (прикладной концептуализм), у истоков которой стоял Коржибский, это и есть методология, позволяющая понять, как строится диалог человека и мира и способен ли человек меняться, если эти собеседники друг друга не понимают. Коржибский пытался пробиться сквозь оценочные языковые реакции к подлинным оценочным реакциям и зафиксировать их. То есть Коржибский пытался отделить карту от территории, которые повседневно спутываются в сознании и это приводит к тому, что человек живет на карте, а пользуется территорией, напрасно пытаясь найти систему координат. Разве мы никогда не встречались с людьми, которые после вроде бы вразумительного разговора приходят к безумным выводам, которых вы не ожидали. Возможно, это тот самый случай. Коржибский пытается решить сложнейшую задачу. Памятуя, что ни одна психологическая теория не описывает мир, а описывает лишь образ мышления автора, он пытается все таки создать образ мышления, описывающий мир, опираясь при этом на неаристотелевскую (то есть не привычную) логику, то есть логику специальных наук, в частности, квантовую механику. Примерно так в своё время Флоренский объяснял бытие Бога через мнимости в геометрии, не говоря о Боге напрямую.

Как только человек сумеет отделить карту от территории, абстрагироваться от субъекта в пользу объекта, он сделает огромный шаг вперёд в сторону здравомыслия. Причём это абстрагирование должно стать постоянным навыком, воспроизводящимся на уровне рефлекса. То есть это должно стать чем-то типа "умной молитвы" исихастов или внутреннего зикра у суфиев. Тогда он станет для самого себя одновременно и объектом и субъектом наблюдения, исчезнут категории "глупости" и "разума", "правильного" и "ошибочного", что позволит ему принимать правильные решения и, главное, избавиться от инфантилизма - основной беды современного человека. Простой тест - если в ваших проблемах, на ваш взгляд, виновато государство, чиновники, дети, начальник, погода и обстоятельства, то вам пора срочно к Коржибскому.

Представленная здесь книга ("Наука и психическое здоровье. Книга II") есть единственная работа Коржибского на русском языке. Ее перевод сделан энтузиастом, который выбрал почему-то именно эту книгу, но сама работа не издавалась официально. То, что вы здесь видите, это print on demand, сделано в нескольких экземплярах. Но в сети есть текст и есть несколько групп и форумов, посвящённых работам Коржибского - там можно поделиться впечатлениями.

Это фото ((с) "Какая это страна") гораздо серьёзнее, нежели смешнее. Каждый, посмеявшись, это понимает. Парадоксальное стремление людей заброшенных, подержанных, прогорклых, бесприютных, отвергнутых тянуться к высокой литературе, к литературе не для них, является удивительной чертой нашего общественного сознания.

Философы из подворотен, мыслители из подвалов, голые, нищие и бесприютные, но при этом страшно переживающие за толстовского Болконского или чеховского Ивана Дмитриевича Громова это наше, щемящее, понятное.

Книга оставляет место человеку, которому уже нигде нет места, даёт ему право жительства, шанс на что-то. На что? Он и сам не знает, но помнит, что читать надо, что книги это хорошо, что там настоящая жизнь, а здесь житие, что это последнее слово, с которым выступишь на Страшном Суде, словом, которым только и оправдаешься, ибо больше нечем.

Эта преображающая тяга прекрасно показана у М.Горького ("В людях"), где он читает книги повару на пароходе - грубому, тяжелому, испитому человеку:

"Капитанша дала ему том Гоголя, я прочитал «Страшную месть», мне это очень понравилось, но Смурый сердито крикнул : - Ерунда, сказка! Я знаю — есть другие книги... Отнял у меня книгу, принес от капитанши другую и угрюмо приказал:
- Читай Тараса... как его? Найди. Она говорит — хорошо... Кому — хорошо? Ей хорошо, а мне, може, и нехорошо? Волосы остригла себе, на! А что ж уши не остригла? Он слушал внимательно, но часто ворчал: - А, ерунда! Нельзя же человека разрубить с плеча до сиденья, нельзя! И на пику нельзя поднять — переломится пика! Я ж сам солдат... Измена Андрия вызвала у него отвращение. - Подлое чадо, а? Из-за бабы! Тьфу... Но когда Тарас пристрелил сына, повар, спустив ноги с койки, уперся в нее руками, согнулся и заплакал, — медленно потекли по щекам слезы, капая на палубу; он сопел и бормотал: - А, боже мой... боже мой... И вдруг заорал на меня: - Да читай же, чёртова кость! Он снова заплакал и — еще сильнее и горше, когда Остап перед смертью крикнул: «Батько! Слышишь ли ты?» - Всё погибло, — всхлипывал Смурый, — всё, а! Уже — конец? Эх, проклятое дело! А были люди, Тарас этот — а? Да-а, это — люди...

Взял у меня из рук книгу и внимательно рассмотрел ее, окапав переплет слезами. - Хорошая книга! Просто — праздник! Потом мы читали «Ивангоэ», — Смурому очень понравился Ричард Плантагенет. - Это настоящий король! — внушительно говорил он; мне книга показалась скучной.

Вообще мы не сходились во вкусах, — меня очень увлекала «Повесть о Томасе Ионесе» — старинный перевод «Истории Тома Джонса, найденыша», а Смурый ворчал: - Хлупость! Что мне до него, до Томася? На что он мне сдался? Должны быть иные книги..."

Мы рады сообщить всем нашим читателям, что теперь на сервисе Bookmate есть книжная полка нашего канала. https://ru.bookmate.com/bookshelves/nixsTria Отныне книги, про которые мы пишем, не надо разыскивать и скачивать - их можно читать со смартфона. Но не забывайте про печатные книги. А еще мы дарим вам месячную подписку на Bookmate на месяц. Чтобы ее получить, введите код DUMAI тут: https://ru.bookmate.com/code

Роскошь, неразрывно связанная с богатством, сегодня стала неотъемлемой частью жизни общества. Причем это касается всех – и тех, кто ее создает и тех, кто не может иметь к ней никакого отношения, но она к нему имеет. Ослепляет, поражает, угнетает, заставляет темнеть от зависти. Она очень часто и есть мерило жизни, она же сегодня и важнейший фактор кризиса - потолок возможностей для пользователей роскоши давно достигнут, а поскольку расти дальше нельзя, начинается, как и в природе, уродливое искривление. За пределами высшей цены на предмет или услугу начинается глупость и чем дальше, тем больше. Хотя бы потому, что человек, выросший в одной-трех комнатах или в коммуналке все равно в любом дворце живет в этих самых одной-трех комнатах, так как разрастание личности до десяти-пятнадцати комнат формируется только опытом поколений, а не просмотром глянцевых журналов. Это у И.Гончарова дядюшка на полном серьезе мог говорить свалившемуся ему на голову племяннику: «квартира у меня, как видишь, холостая, для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, ещё рабочий кабинет, гардеробная да туалетная – лишней комнаты нет. Я бы стеснил тебя, а ты меня…» Сегодня это невозможно сказать всерьез.

Именно поэтому Рублевка застроена особняками, стиль которых свидетельствует о неизжитом уездно-кухонном менталитете владельцев и хорошем их знакомстве с советским санаторным классицизмом и с западными гостиницами, а не с лучшими образцами жилой бытовой архитектуры. Поэтому роскошь становится средством уничтожения избыточных денег, способом возвращения своего болезненно вспухшего состояния к тому, которое хоть как-то можно освоить и осмыслить в рамках неистребимого кухонного менталитета площадью в три квадратных метра. Отсюда целая индустрия - сверхдорогие курорты, казино, трюфеля, шедевры Херста и Бойса, «Мерседесы" в стразах и еще многое другое, позволяющее успешно провести финансовую липоксацию.

Всегда ли роскошь была такой пошлой и безумной? Французский исследователь Филипп Перро предлагает нам взойти к корням этого явления и поразмышлять о феномене роскоши. Он сразу предупреждает, что истинное понимание значения роскоши нами утрачено, а, значит, утрачено и понимание между поколениями. Иначе как объяснить сегодня, что роскошь королевского двора три века назад не вызывала у простых пейзан негодования (это негодование было выдумано за них потом), так как она должна была ослеплять, потрясать и поражать, что не вызывало зависти, а лишь чувство праздника и радости.

В XVIII веке роскошь стала инструментом экономики – спрос на нее уже в среде дворян рождал рабочие места, но губил душу, что в рациональный век просвещения не очень угнетало. В наше время роскошь сменилась комфортом, ибо роскошь бесцельна, затратна а комфорт практичен и экономен. Сегодня на Западе, по мнению Перро, пышная роскошь это немодно и архаично, это вызывает не зависть и преклонение, а скуку и отвращение. На нас здесь, правда, это пока не распространяется – мы только в начале пути и поэтому вступаем во французский оверсаленный семнадцатый век и должны пройти свой путь от роскоши к комфорту или, хотя бы перейти, по мысли Сартра, от роскоши, как качества предмета к роскоши, как качеству самого владения. Посмотрим, как это у нас получится. Главное, чтобы по-некрасовски не вышло, что «жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе». Итак, Филипп Перро. Роскошь. Богатство между пышностью и комфортом в 18-19 веках. СПб., 2014

#Книжнаяполка В конце декабря вышел последний том тринадцатитомного и самого полного собрания сочинений знаменитого российского писателя-юмориста Аркадия Аверченко (о нем у нас был материал https://t.me/Dumai/339) В начале прошлого века Аверченко был одним из самых читаемых писателей, а его журнал "Сатирикон" (затем "Новый Сатирикон") был лучшим и непревзойденным до сих пор юмористическим изданием России (о нем подробнее здесь. https://t.me/Dumai/277)

После эмиграции Аверченко его книги издавались в СССР до конца 1920-х годов, затем наступила пауза до 1960-х, когда вышла пара небольших сборников его рассказов и вновь он канул в небытие до конца 1980-х. В середине 2000-х была сделана попытка издать шеститомник Аверченко, которая удалась, но плохо. Но это было уже что-то. И, наконец, издательство "Дмитрий Сечин" подошло к вопросу со всей серьёзностью. Просмотрели архивы и всю отечественную и зарубежную периодику 1910-1920-х годов, нашли сотни не публиковавшихся уже почти 100 лет произведений, которые, вкупе с уже известными составили те самые 13 томов (плюс комментарии). На наших фото не только упомянутое собрание, но и почти полный комплект изданий Аверченко и его "сатириконцев" из одного частного собрания, начиная от самых первых изданий и кончая упомянутым. Верхняя полка это издания 1910-1920-х годов, среди которых не только российские, но и парижские, берлинские, пражские, константинопольские, варшавские.

Вторая полка - малоформатные дореволюционные издания Аверченко и несколько современных книг "сатириконцев". Наконец, третья полка - полный комплект журнала "Сатирикон" и "Новый Сатирикон" с 1908 по 1918 годы, "Сатирикон", возрождённый в Париже уже без Аверченко в 1931 году, журналы, издаваемые товариществом "Новый Сатирикон" - детский журнал "Галчонок", "Эшафот", "Барабан". И, наконец, упомянутые шеститомник (лежит сверху) и тринадцатитомник Аверченко. Последнее издание стоит купить тем, кто ценит настоящий, непетросяновский, юмор - этих рассказов, фельетонов, заметок, пьес хватит надолго.

Завершается еще один год, год непростой, рваный, какой-то вывороченный наизнанку, но все-таки неплохой. Весь год мы с вами читали умные книги, а это значит, немного меньше, нежели другие, принадлежали окружающему миру. На Новый год принято что-нибудь желать. Давать советы и надежды. Последние странным образом оживают в Новогоднюю ночь, и все кажется, что с утра, от еще неубранного стола мы уйдем другими людьми. Боль пройдет, станет легче, что-то изменится.

А ничего не меняется…

Окружающий мир делает с людьми ужасные вещи. Всё молодое, здоровое, умное, талантливое, красивое – всё почти до единого рекрутировано этим миром в блоггеры, журналисты, певцы, комментаторы, аналитики, в философы общественных ретирад. Взято и уничтожено, растлено, вытравлено. Лицемерием и лганьем стирается возраст, интересы, образ Божий и человеческий... В молодых, чистых, искренних людях истребляют мысли, мечты, надежды, молодость, способности тем, что заставляют тужиться, переживать из-за рейтинга, лайка, репоста, их принуждают участвовать в разных балаганах и учат писать, снимать, ставить, показывать другим вздор, за который через три-четыре года их станут судить страшным судом зеркала. Талантливый человек позанимается этим всем три года и вот у него уже куцые мысли вприкуску, пустая многозначительность, вместо биографии список подписок в телеграм, сам не заметил, как стал лицемером, тусклым ничтожеством, выдающимся только в ругани, желающим только одного – быть похожим на тех, кто на экране. Не так? Так. В текстах, которые мы видим вокруг, на экранах, слышим в динамиках есть что угодно, кроме смысла и жизни: суета проповедничества, скука дидактики, страсть принуждения, ужас пред ликом новизны, все сплетается в какое-то жуткое месиво, в безумный кошмар нетерпимости и менторства, от которого вырождается и умирает все живое…

И вот здесь становятся очень важны книги, а не тексты. Ведь для чего среди нас книги, что они такое? Они уравнивают всех. Всех со всеми. Богача и нищего, больного и здорового, счастливого и обездоленного. Они и только они дают возможность предпочесть вещам, предметам, явлениям их ощущения, а это не то, что ничуть не хуже, а гораздо лучше. И пусть каждый ощущает вещи по-своему. Один видит цвет, другой запах, тритий – ритм и гармонию. Главное дело книг – вносить в мир смысл и любовь. То есть свет, который дает ясно видеть предметы и явления жизни сразу со всех сторон. Книга придает миру глубину. Но чтобы увидеть эту глубину, нужно выйти на поверхность. Как ребенок, разучиться читать, вернуть себе хотя бы ненадолго наивность и чистоту. Смотреть, слушать и молчать. И только. Книги дают нам прекрасный, великолепный мир, чтобы мы и другие знали, что такое смысл, любовь, красота и совершенство, дают все самое лучшее для нашей души, чтобы она росла и беспредельно радовала вас. И как часто именно мы все и портим.

Именно книги дают нам свободу. Не акции, не вопли в твиттере, не протесты, не кухонный андеграунд. Книги. По-настоящему любить книги может человек только внутренне свободный, а не те, кто боятся начальства, того, что урежут ставку, которые говорят только о скандалах и улыбаются только в день жалованья. Давайте вспомним – давно ли у нас были после чтения тихие думы, прекрасные озарения, благоговения и упования, когда именно после чтения последний раз душа вспархивала, блуждала в звездной беспредельной пустоте, наслаждаясь полной свободой, а не тосковала, безжалостно задавленная житейскими проблемами? Если этого не было – значит все зря…

Впрочем, мы не пессимисты. Стакан у нас всегда наполовину полон. И «за столом никто у нас не лишний». Мы верим, что этот год прошел не зря. Что есть что вспомнить. Прежде всего то, что жить по человечески очень трудно, а жить как все очень легко и выходит как-то само собой. Книги это то, что давало весь год нам возможность быть не как все. Быть людьми.

С Наступающим Новым годом!