Рождественская инсталляция в храме Мадлен в Париже. Глубоко и тонко.

Юбилейный революционный год прошел под знаменем Данилкина и его “Пантократора солнечных пылинок”. На наш взгляд, одного названия вполне достаточно, чтобы книгу, которая якобы о Ленине, не читать. Едва ли кто-нибудь из нас без потери самоуважения стал бы читать книгу об Иване Грозном или Пушкине под названием “Степной Алкивиад на гробовой доске” и “Изнуренная Оранта в занозистой дали”. Книгу же Данилкина просто модно читать, ибо это наука для хипстеров.
 
Мы же с вами вопреки общепринятым нормам обратимся сегодня к иной книге о Ленине. Это работа немецкого исследователя Михаэля Бри “Открыть Ленина снова. Диалектика революции vs метафизика господства»” (М., 2017). Ее достоинством является то, что автор читал самого Ленина, а не только то, что пишут о нем в газетах. Не менее важно, что интерес автора к предмету исследования возник не по юбилейному случаю, а именно потому, что автор не может понять, почему сегодня, когда капитализм не столько победил, сколько остался в одиночестве, когда в западном интеллектуальном пространстве растет интерес к марксизму и левым идеям – почему в это время мышление Ленина не является предметом специального изучения.
 
Бри именно пытается выяснить, как мыслил Ленин. Интересно, что в позднем СССР изучали Маркса, как мыслителя, (Мамардашвили, в частности, написал работу по сознанию в трудах Маркса, мышление Маркса было предметом пристального внимания в методологическом кружке Щедровицкого), это было можно, но Ленина не трогали – его труды к тому моменту давно уже стали каноническим Писанием, толкование которого было делом небезопасным. Вопреки убеждению, что Ленин был политиком до мозга костей и все, даже личные отношения, подчинял политической идее, то есть оценивал реальность критически, Бри доказывает, что Ленин читал того же Гегеля именно как философа, для Ленина это чтение была действительной встречей, интеллектуальным удовольствием, а не отбором полезных сведений. Результатом был фундаментальный разрыв с эволюционным представлением об истории уходящего и наступающего столетий. Если соперники Ленина типа Каутского видели в уходящем столетии благородную эпоху, которую нужно было связать с будущим, то Ленин видел варварство, от которого надо оттолкнуться.
 
Именно тогда, очевидно, Ленин понял, что внутренняя сила XIXвека такова, что оторвать от них ХХ век можно только насилием, приводящим к полному разрыву всех связей. Именно поэтому так боролись с любыми рудиментами прошлого столетия в языке, стиле поведения, внешности, быте после 1917 года, любой отвергнутый превращался во врага. А сегодня ничего не происходит, так как прошлый, сильно износившийся к концу, век был втащен в нынешний со всей атрибутикой, речью, формами, символами, образом мышления, а отвергнутые остаются друзьями – разве Улюкаев враг системе и Путину? У Ленина в XIX столетии не было предтеч среди лидеров, за Путиным сегодня маячат самые разные тени – Андропов в своем желании осуществить неосуществимое, Брежнев в терпимости к своему сомнительному окружению, Сталин в своем аскетизме (и только). Безусловное достоинство Ленина было в том, что он понимал свою эпоху. Сегодняшняя наша (и особенно наших вождей) проблема в том, что они не понимают эту эпоху, так как живут в прошлой. Поэтому они не разговаривают со временем, а толкуют то, что оно говорит, не оно подбирает за ними, а они за ним то, что оно роняет. Или выбрасывает. Успех Ленина заключался именно в понимании. Из этого понимания вышел его успех, это понимание позволило ему насилием утвердиться во власти. Так как его тоже понимала эпоха. Попытки же насилия со стороны Горбачева привели к краху власть и его самого, да и Путин сегодня после первого выстрела мгновенно перестанет быть незаменимым и навсегдашним. При сегодняшней нынешней тоске по сильному лидеру (отсюда, стати, такая страсть к людям в камуфляже и вообще к камуфляжу) данную книгу необходимо прочесть, чтобы понять, каким он на самом деле должен быть.

Сегодня время посмотреть (пересмотреть) вот этот фильм. Проблема восприятия мира рефлексирующей интеллигенции и обычными людьми ставится в нем ярко и точно. В итоге два мира сходятся ... в бане. https://youtu.be/vSAVYvnSJ3U https://youtu.be/M7JCEQDunGo

Некоторое время тому назад мы представляли вам совершенно неожиданный взгляд на книгу о Буратино, которая при внимательном рассмотрении оказалась тонкой пародией на литературный мир Серебряного века (https://t.me/Dumai/330) Сегодня у нас такой же неожиданный взгляд на «Приключения Незнайки» Н.Носова. Автор статьи в «Новом мире» (2005, №3) о «Незнайке» А.Райков попытался сделать Незнайку объектом философско-критических рассуждений, рассмотреть произведение Носова как биографию пусть и вымышленного героя и применить к этому герою законы биографического жанра. Получилось довольно интересное наблюдение.
 
Незнайка ярко одевается и все делает «шиворот-навыворот». Последнее лишь на первый взгляд. Он пытается обрести себя в творчестве (в музыке, живописи, поэзии), однако наталкивается на тотальное непонимание именно потому, что его творчество нетрадиционно. Реакция окружающих на его творения именно такая, какая должна быть, когда старое борется с новым. Его ругают, проклинают и гонят. При этом в конфликте со Знайкой, обиженным на его стихи, Незнайка довольно точно формулирует творческое кредо  “— Что? — закричал Знайка. — Когда это я прыгал через овечку? — Ну, это только в стихах так говорится, для рифмы, — объяснил Незнайка. — Так ты из-за рифмы будешь на меня всякую неправду сочинять? — вскипел Знайка. — Конечно, — ответил Незнайка. — Зачем же мне сочинять правду? Правду и сочинять нечего, она и так есть”. Классическая ситуация: непризнанный талант и даже отчасти “проклятый поэт”». То есть мы видим творческого индивида и отношение к этому индивиду со стороны окружающего мира.
 
Незнайка, по мнению автора, «олицетворяет собой абсолютно свободную личность». Во-первых, Незнайка свободен как имя. Имена остальных коротышек говорящие (Тюбик, Гусля, Пончик, Торопыжка, Ворчун, Винтик, Шпунтик и т.д.) «При ближайшем рассмотрении каждое имя есть ограничение, накладываемое на коротышку, и как такое ограничение оно может рассматриваться в качестве ограничения его свободы. Но совершенным особняком стоят два имени, два коротышки — Знайка и Незнайка. О чем, собственно, говорят эти имена? Знайка: “Его прозвали Знайкой за то, что он знал очень много”. Незнайка: “Его прозвали Незнайкой за то, что он ничего не знал”. Собственно, эти имена, безусловно, говорят нам о чем-то, но вот о чем, понять очень трудно. И тот и другой привязан к некоему общему знанию. Но что это за знание? — просто знание, и все. Имена Знайка и Незнайка характеризуют именно свободу двух этих коротышек, свободу от всего ограничивающего.
 
Во-вторых, Незнайка свободен той свободой, которую можно назвать аристократической, ее можно назвать свободой древнего грека. А в чем суть свободы древнего грека? — в наличии у него свободного времени, досуга, который обеспечивается ему работой рабов либо земледельцев с ремесленниками. Жизнь древнего грека и есть организация досуга. Жизнь Незнайки также есть организация досуга, и в этом смысле он — древний грек. Характерно его чисто аристократическое презрение ко всякого рода физическому труду».
 
Статью можно прочесть по ссылке http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2005/3/ray10.html Многим она может показаться надуманной и это очень возможно. Но в данном случае мы приводим эту статью как пример рассуждения о вещах очевидных, которые по мере накопления знания и опыта перестают быть таковыми. Это возможно лишь тогда, когда вещи имеют некую онтологическую глубину. Такое рассуждение невозможно при отсутствии должного предмета рассуждения (то есть если Лотман подробно рассуждает о Пушкине, а Мамардашвили о Прусте, даже если мы не знаем масштаб Пушкина и Пруста, но знаем масштаб первых двух, мы обязаны признать значительными предметы их исследований). Здесь, конечно, несколько иной случай, прецедент, грозящий опасностью создать глубину там, где ее нет, а потом исследовать (сегодня очень много явлений такого рода вымышленной глубины находятся вокруг нас). Но как бы там ни было, данная попытка интересна именно свои нетрадиционным подходом к традиционному тексту. К подобным прецедентам нам еще придется обращаться.

#редкаякнига По выходным - редкие и необычные книги. Перед нами одна из самых редких и дорогих русских книг – первое издание «Путешествия из Петербурга в Москву» А.Радищева 1790 года. История этой книги похожа на историю человека. Черновая рукопись была написана Радищевым, переписал ее набело один из подчиненных Радищева Царевский. Цензор Брянцев вычеркнул из рукописи более половины книги. Отдав книгу в печать, Радищев восстановил все вычеркнутые страницы и подал ее обер-полицмейстеру для получения окончательного разрешения печати книги. Обер-полицмейстер Рылеев подписал разрешение, не читая книги, в чем после скандала с книгой, встав на колени, сознался лично императрице Екатерине и «ради великой глупости» своей не был наказан. Понимая, что государственные типографии могут книгу не напечатать, Радищев печатал ее у себя дома - наборщиком был его сослуживец, печатниками крепостные, корректуру держал сам автор. За полгода с января до мая 1790 года напечатали 650 экземпляров.
 
Книга произвела на читателей потрясающее впечатление. Начались разговоры и слухи, которые дошли до императрицы. Екатерина Вторая, прочитав «Путешествие», распорядилась начать следствие. Схватили книгопродавца, а за ним и самого Радищева, который успел, услышав об аресте книгопродавца, сжечь основной тираж книги. Автор был приговорен к смертной казни, замененной ссылкой на десять лет, оставшиеся книги приказано было отобрать у всех купивших и получивших в дар от автора  и сжечь. Однако книгу стали усердно переписывать и распространять в рукописях - за одно прочтение рукописной копии или сохранившегося печатного издания «Путешествия» предлагали большие деньги. Однако поиски были добротными - печатных экземпляров издания до нашего времени сохранилось в лучшем случае два десятка.  Среди них экземпляр с автографом Пушкина.
 
Один из этих экземпляров свел в могилу знаменитого московского книжника, коллекционера П.Щапова. В конце позапрошлого века известный издатель А.Суворин, благодаря личным связям, добился разрешения переиздать «Путешествие» в количестве ста экземпляров «для любителей и знатоков». Для этого ему понадобился оригинал первого издания. П.Щапов, к которому обратились за помощью, обладатель драгоценного первоисточника, с трудом поддался на уговоры и с тысячей предупреждений и оговорок предоставил свой экземпляр прекрасной сохранности для перепечатки. Суворин сдал драгоценную книгу в свою типографию, забыв, как часто у нас бывает, предупредить работников о значимости и ценности книги и проследить за работой. В результате в типографии для удобства набора книгу расшили по листам, а листы замусолили и порвали. Книга погибла. У Суворина, узнавшего об этом, подкосились ноги. Тайно от Щапова были организованы поиски нового экземпляра. Через тогдашние СМИ дали объявление о поиске книги с предложением 300 рублей – очень значительной суммы, которая вскоре возросла до астрономических 1500 рублей (чтобы был понятен масштаб, средняя зарплата рабочего по России тогда была около 37 рублей, учителя гимназии около 85 рублей, килограмм мяса 14 копеек фунт (где-то 400 граммов), мука пшеничная 8 копеек фунт, молоко 8 копеек бутылка). Тем временем Щапов узнал о случившемся и тяжело заболел. Тогда к Суворину пришел на помощь петербургский собиратель В.Юзефович, отдавший свой экземпляр за тысячу рублей. Экземпляр удовлетворил Щапова, но болезнь так подкосила собирателя, что оправиться он не смог и вскоре умер. Его библиотека вместе с «Путешествием» Радищева поступила по завещанию в Московский исторический музей (ныне ГИМ) и сегодня находится в Государственной Публичной Исторической Библиотеке.

P.S. Если предыдущие представленные в канале книги нам удалось подержать в руках и отснять с оригинала, то в данном случае это не в наших силах.

Очень любопытно наблюдать, как уже полвека не устаревают некоторые образцы западной философии, что в целом довольно странно, ибо после Хайдеггера все просто обречено на стремительный распад. В ХХ веке вообще был только Хайдеггер, все же остальное Тоффлер, реактивная, рефлекторная, талмудическая философия, блестяще толкующая уже случившееся, но практически не способная создавать новые смыслы. То есть это философия, все время догоняющая себя, кусающая собственный хвост. Однако работа Т.Адорно «Философия новой музыки», написанная в 1949 году (М., 2001.), продолжает оставаться актуальной, так как «новая музыка» середины прошлого столетия (для Адорно, имевшего блестящее музыкальное образование, это Стравинский и Шенберг) остается удивительно и неизменно «новой» и сегодня. Время музыки первой половины ХХ столетия остановилось, сегодняшние и вчерашние произведения равно современны. Это при том, что во времена Баха музыкальные вкусы менялись в течение 10 лет, музыку Генделя через 30 лет после его смерти называли «старинной». С тех пор старение музыки странным образом замедляется при том, что количество произведений "новой" музыки экспоненциально увеличивается. Примечательно, что при этом в этот же период устарел кинематограф, началась и полностью закончилась эпоха рок музыки – в разных «слоях» культуры процессы распада и дегенерации идут по-разному, в отличие от Средневековья, которое в этом отношении было очень монолитным – все рождалось, творило и умирало почти одновременно.

Адорно в своей работе выступает последовательным апологетом Шенберга, отчаянно и парадоксально критикуя его. Эта критика очень интересный феномен – она защищает Шенберга и всю нововенскую музыкальную школу от неоклассицизма Стравинского. Данный подход очень распространен у людей мятущихся и влюбчивых в предмет своего интереса и психологичен - критика объекта защищает объект от нападок, ибо лучше я, чем он. В этой восхищенной критике, замешанной на слезах разочарований и обманутых надежд, замечен хоть раз в жизни был каждый из нас, а в литературе или философии она является довольно точным маркером хорошего, искреннего текста, Таков был Карабчиевский со своим «Воскресением Маяковского» (мы о нем уже говорили) – самой горько-разочарованной и оттого лучшей книгой о Маяковском.

Книга Адорно уникальна не только этим – она представляет собой интересное сочетание философии, социологии и музыковедения, когда взгляд направлен на культуру через увеличительное стекло истории и теории музыки. При этом в ней можно заметить характерный западноевропейский пессимизм, которым были проникнуты многие послевоенные работы – потрясение от случившегося, от Освенцима не проходило и не осмыслялось в привычных категориях и часто кто-нибудь принимался писать о Гегеле или Шопенгауэре, а выходило между строк «Как же мы допустили? Кто же мы теперь?» Не случайно Адорно пишет работу «После Освенцима», в которой утверждает, что теперь вся европейская культура не имеет смысла. Значит, имеет смысл только то, что уже было, но не что есть. Это силовое поле случившегося было настолько мощным, что та же Арендт, вместо того, чтобы следом за Хайдеггером уйти в сущностные вопросы времени и бытия, для чего у нее были все возможности, погрузилась в анализ тоталитаризма и насилия. Это «веяние времени» есть абсолютно у всех интеллектуалов того времени и при чтении его необходимо видеть и отсеивать, чтобы осталось только объективное.

Отсюда консерватизм Адорно – пережив катастрофу войны, он уходит в эскапизм, до предела обостряя исключительность классической немецкой музыкальной традиции от Баха и Моцарта до Вагнера и Шенберга. Понятие "музыка" и "немецкая музыка" у него синонимы, поэтому эта работа в целостности не совсем может быть понята нами и ее можно использовать как схему по пониманию аналогичных процессов в отечественной музыке и культуре.

В 1938 году вышла потрясающая книга - "Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока". В ней некогда могущественные, а теперь подсудимые деятели (Бухарин, Рыков и пр.) в ходе допросов рассказывали о своих "преступлениях", доходя до совершенно невозможных степеней самоуничижения. Судя по всему, они все прекрасно знали. Что будет дальше и чем кончится через пару дней. Самый поразительный фрагмент из книги приведён выше. Бухарин во время иезуитского допроса вдруг вспоминает Гегеля. В этот момент он неожиданно становится самим собой, на секунду оказывается выше обвинителя, даже на суде знание философии на мгновение побеждает абсурд. В этом и горькая ирония и отчаяние и воспоминание о временах, когда сидели и философствовали, строили планы и жизнь, когда была масса возможностей и никто не думал, что все вот так кончится. Гегель составлял самую суть их жизни, был опорой, давал смыслы, иначе отчего вдруг именно он вспомнился фактически в последние часы жизни. Интересно, окажись на их месте многие политические кумиры современности, кого бы они вспомнили в эти трагические финальные мгновения?

#редкаякнига По выходным необычные книги. Эта книга, выпущенная 10 лет назад просто чтобы посмеяться, сегодня уже памятник культуры. Это "Пятниццо. Антология фольклора Рунета" (М., 2007). Она насчитывает около 200 иллюстрированных цветных страниц, на которых собраны самые значимые на тот момент интернет-мемы. Основные разделы книги следующие: Герои – здесь собраны главные имена интернета: от постоянных жертв фотожаб до людей, которых все в Сети знают. Сообщества – откуда что берется в сети, где тусуются творцы и/или пАдонки. Фотожабы – и так понятно.
Офис – фольклор Рунета создается в основном офисным планктоном, поэтому офисные шутки занимают этом фольклоре почетное место. Реклама – пародии на рекламу. Очевидец – нет ничего смешнее реальных ситуаций из жизни, подсмотренных и растиражированных интернетчиками. Книги – не все книги одинаково полезны: встречаются и настолько дурацкие, что их глупость становится фольклорной. Текст – онлайновый фольклор – это не только видео и фотожабы, из обычных букв тоже творят удивительные вещи. Интерактив – вирусные мини-игры, онлайновые обманки и разводки. Компьютер – нет ничего смешней глюков ворда, если к нему привык.

Эта книга сегодня и пространство ностальгии, ибо человек, помнящий кто такой "медвед" и почему "йа" непременно "креведко", сразу чувствует на себе бремя прожитых лет. На примере этой книги видно, как сжимается это пространство между нами и ностальгией. Если старшее поколение сегодня ностальгирует по 1960-70-м (гандикап 40-50 лет), то поколение двухтысячедесятых – по девяностым или нулевым (гандикап 20-10 лет). То есть дальше будут ностальгировать по прошлому году, а вечером – по утру.     
  
В любом случае пришло время ещё раз посмеяться над тем, что было смешно 10 лет назад. В иудейской религиозной традиции есть правило произносить благословение, если увидел что-то удивительное. Например, слона. Причём благословение "на слона" надо произносить не чаще раза в месяц, так как за месяц восстанавливается способность удивляться слону. Здесь то же самое. Наша способность смеяться тому, что было смешно 10 лет назад, восстановилась за эти годы - время перелистать эту книгу. Правда, сделать это непросто - она стала библиографической редкостью.

Очередная тема Сталина, поднятая благодаря министру культуры, у коего что на уме, то и на языке, вновь ставит вопрос не о Сталине, а о возможности «вопроса Сталина» в нашем обществе. Объективных книг о Сталине сегодня нет, на их месте есть тексты, ублаготворяющие те или иные социальные группы… Кстати, об этих группах. Почему ненавидят (думают, что ненавидят) Сталина определенные либеральные представители, сами себя назначившие сторожами при «нашей и вашей свободе»? Они боятся своего страха перед ним. Это тот «страх страха», о котором мы читаем у Пятигорского. Этот «страх страха» раздрапировывает робкую, мелочную плоть их души, отличительная черта которой – бояться и благоговеть. Они отлично понимают, что при Сталине сдавали бы своих, занимали их квартиры и плясали на ночных оргиях. Им и страшно … и хочется. Они ненавидят себя за это, думая что ненавидят Сталина, потому что он открывает им их же самих. Все их проблемы, неуживчивость с собой и миром объясняются ими наличием Сталина.
 
Любят его по тем же самым причинам. Люди инфантильные и несамостоятельные с удовольствием делегируют личную власть над собой, власть, позволяющую принимать самостоятельные решения, кому либо, теряя ее у себя. Сталин в такой ситуации становится образом несбывшегося себя самого, мечтой о том, чего не будет. И от этого им горько и безысходно. Будь Сталин рядом – я был бы другим. Но ведь его не будет. То есть теперь все личные проблемы, провалы, глупости объясняются отсутствием Сталина. В результате Сталиным начинают именовать неосознанные реакции, рефлексии, импульсы. Сталин дает атрибуцию этим реакциям и дает возможность их осмысления. Оба эти сталинизма незрелы. Нелюбовь к завершенности и зрелости вообще наша национальная черта. Незрелое просветительство екатерининского века породило незрелый «чернышевский» материализм, из которого вырос незрелый материалистический социализм. Сегодня мы живем в условиях незрелого капитализма и незрелого либерализма. Откуда же взяться зрелому сталинизму, тем более при тотальном невежестве и сталинистов и антисталинистов?
 
Что важно понимать? Взбурленное общество эпохи Сталина не знало Сталина в динамике, когда все были сталинистами, он единственный, кто им не был, кто был статичен, кто двигался в будущее, не изменяясь. Он был рассеян в своих атрибутах, образах, символах (портреты, цитаты, трубка, негаснущее окно в Кремле), но его самого не было, он был неощутим в конкретном месте и конкретных обстоятельствах, а оттого неуловим. Общество ощущало себя живущим в одно время со Сталиным, каждый чувствовал, что то, что я делаю, может увидеть, прочесть Сталин и это ожидание придавало жизни особый, невоспроизводимый сегодня оттенок. Со Сталиным всем было не страшно и, вопреки сегодняшнему штампу о запуганных людях 1930-х, эти люди были по настоящему смелыми. Трусы не смогли бы стоять насмерть в 1941-м и закончить войну в 1945-м. Да, эти люди соглашались с тем, что жертвы нужны, соглашались потому, что каждый был готов стать этой жертвой. Разве можно спасти мир, не потратившись? Поэтому они шли на смерть в войне, а в лагерях не разлагались, не опускались и не кончали с собой, а оставались людьми, работали, иногда даже творили. Поэтому никто не пытался убить Сталина – нельзя было убить нерв времени, сублимацию надежд и духа.
 
Время Сталина было очень сложным и парадоксальным и это видно буквально во всем. Лихачев вспоминал, что чекисты, принимавшие этапы на Соловках, избивавшие заключенных и невозможно матерящиеся, общались между собой по французски. И эта парадоксальность не дает уместить это время в какой-то шаблон, объясняющий все, что тогда происходило. Это время точно описывается чеховским: «Ах, как непонятно, и страшно, и хорошо”. Это было общество рабочих, романтиков, мечтателей, страдальцев, у них было ощущение молодости страны и тотальное невнимание к деньгам. Зацикленность на деньгах это признак старения общества, ибо в юности увлекаются любовью, а в старости пересчитывают накопления. Поэтому надо помнить, что та эпоха была совсем другая. Сталин и его время требуют понимания. А не деклараций и проклятий.